Железный принцип

      Если не врать себе, До Кёнсу хреново. Хреново до такой степени, что он пытается надраться в стельку. Ключевое слово здесь — пытается. Получается из рук вон плохо. От алкоголя только голову кружит и тело ведёт в пространстве. Дурное расположение духа всё ещё с Кёнсу, доверительно похлопывает по плечу и подло скалится из-за левого плеча.              Кёнсу понимает, что всё это наваждение и помутнение в мозгу. К сожалению, Кёнсу также понимает, что повышение уровня алкоголя в крови всё равно не решит проблем и не исправит недовольства жизнью.              Он открывает кран с холодной водой и умывается в надежде унять навязчивое головокружение. Помогает самую малость.              В какой-то момент Кёнсу становится безразлично, что подумает весь каст сериала, с которым он на праздничном ужине в честь окончания съёмок. Актёры неплохие ребята: милые, упорные, готовы работать и даже пытаются играть. Ключевое здесь «пытаются», у некоторых даже намечается прогресс.              Съёмки окончены, но это не конец. У Кёнсу ещё много работы впереди и сжатые сроки. Зрителю часто безразличен сюжет со всеми его дырами и альтернативной логикой, если в дораме мельтешат знакомые мордашки. Достоверность тоже не то, что требуется от теленовелл, ведь людям по ту сторону экрана нужна сказка. Зачастую — пересыпанная сахаром и лепестками роз. А у Кёнсу вся эта розовая идиллия поперёк горла встала.              Кёнсу тяжело вздыхает и промакивает лицо бумажным полотенцем. Идти обратно совсем не хочется, потому что не хочется портить ребятам настроение.              Кёнсу грузно опирается о раковину, растягивая вдох до предела.              — Режиссёр, вам плохо? — спрашивают участливо. Кёнсу поднимает удивлённый взгляд на зеркало, чтобы в отражении увидеть Бэкхёна.              Бён Бэкхён стоит близко и с интересом рассматривает профиль Кёнсу.              — Нет. Всё нормально, — Кёнсу вежливо улыбается, а про себя чертыхается. Бэкхён тот, кого меньше всего хочется видеть в момент самокопания и в состоянии лёгкого подпития.              — Не похоже. — Бэкхён с усмешкой ополаскивает руки над раковиной. И этим раздражает. Кёнсу не относится к тем, у кого все эмоции на лице и каждое намерение написаны на лбу большими буквами. — Что-то гложет, верно?              Кёнсу кажется, что Бэкхён вкладывает в вопрос какой-то подтекст. Бэкхён и так прекрасно осведомлён, что прекрасен и привлекателен для многих. Кёнсу задаётся вопросом, как можно смотреть на Бэкхёна и не очаровываться, но ответ пока не приходит на ум. У Бэкхёна красивое лицо, приятный тембр голоса, он даже играть умеет, и Кёнсу на площадке не отбивал фейспалмы с периодичностью раз в десять минут, как при взгляде на некоторых.              Кёнсу бы с удовольствием ещё поработал с Бэкхёном, и не один раз, но в голове муть влюблённости. Слепой, безосновательной — и безответной, естественно. Настолько сильной, что крыша просто отбывает в длительную командировку, забыв попрощаться.              И, несмотря на все актёрские таланты Бэкхёна, для Кёнсу последние три дня из десяти совместной работы стали пыткой. Хотелось вовсе не объяснять, каких действий и эмоций пытается добиться, а самому по-дурацки улыбаться и строить глазки, и вообще забыть про работу. Но вот только про двадцать человек съёмочной группы, снующих вокруг, забыть не получалось. И про принципы — никак.              Кёнсу разворачивается и смотрит на Бэкхёна в упор, сжимая пальцы на краю раковины. Ему кажется, что он выглядит жалким и очень пьяным даже в полумраке туалета, идея с минимумом освещения идиотская с точки зрения дизайна, но Кёнсу сейчас здорово выручает мрачная атмосфера вокруг. Наверное.              Он упускает момент, когда Бэкхён шагает, сокращая и без того небольшое расстояние. Они стоят лицом к лицу, и оба выглядят не лучшим образом. Глаза Бэкхёна горят, или просто Кёнсу в них ловит отражение собственного состояния.              На вспыхнувшие щёки ложатся мокрые ладони, Кёнсу чувствует, как несколько капель воды сползают по шее и впитываются в расстёгнутый ворот рубашки.              — Давно хотел, — шепчет Бэкхён и прижимается к губам Кёнсу.              У Кёнсу горят теперь и губы, и, кажется, вся кожа. Кёнсу бросает в жар, и не понятно отчего: от стыда или от желания. Бэкхёна он не отталкивает, тот отстраняется сам. И Кёнсу думает, что этот контакт слишком быстро закончился. Больше касание, чем поцелуй. Интимное, короткое, затапливающее голову знакомым туманом.              — Ты пьян? — спрашивает Кёнсу, однако ладоней Бэкхёна со своего лица не убирает. Ему так уютно и спокойно.              — А это меня оправдает? — Бэкхён не двигается, ждёт ответа. Но Кёнсу молчит, не желая оправдывать Бэкхёна и забыть, какими сладкими бывают соджу и маринованная свинина на чужих губах. — Я ведь тебе нравлюсь, правда? — нарушает молчание Бэкхён.              — Ты всем нравишься, — шепчет Кёнсу, понимая, насколько это глупая отговорка. Ведь он уже выдал себя с головой. Близость Бэкхёна превращает окружающий мир в фантасмагорию.              — Но тебе особенно, — настаивает Бэкхён.              Кёнсу бы оттолкнуть его. Чтобы длинные пальцы никогда не ложились на затылок, чтобы нежные губы не затягивали во второй поцелуй. Чтобы никогда не приложиться взмокшей спиной о прохладные плиты стены, когда гибкое стройное тело прижимается и не даёт вырваться.              У Кёнсу отказывают тормоза. Он обнимает в ответ, не отпускает, прижимается, как будто Бэкхён спасательный круг, а не причина творящегося в голове беспредела.              Поцелуи развязные. Краешком сознания Кёнсу цепляется за мысль, что люди в зале могут заметить отсутствие. Сколько он сам прятался и сколько уже здесь Бэкхён?       Под ладонями Кёнсу чувствует шелковистую кожу поясницы, и убрать руки для него почти невозможно. Как и сказать больше чем прерывистое: «Заметят».              Бэкхён понимает правильно, тянет в кабинку и закрывает дверцу на замок. Внутри достаточно места, чтобы не прикладываться обо все выступающие углы.              И, в общем-то, не самое страшное в жизни — заняться сексом с человеком, которого почти боготворишь и хочешь каждой клеточкой тела, в туалете. Не самом грязном, ресторан ведь приличный. Такого приключения у Кёнсу могло бы вообще не случиться, если бы Бэкхён не пришёл за ним следом.              Кёнсу не гонит мысли, они сами скользят и растворяются в горячем дыхании Бэкхёна, чьи ловкие пальцы уже расстегнули на Кёнсу рубашку, задрали плотную футболку и гладят бока. По коже бегут мурашки.              Он сам не лучше, когда отстраняет Бэкхёна и садится на крышку унитаза, загнанно дыша. Чтобы оголить его живот, гладить и целовать нежную кожу, тыкаться носом в пупок, вдыхать запах, пока непослушные руки воюют с застёжкой на джинсах.              — Чего ты хочешь? — задушено спрашивает Бэкхён. Кёнсу поднимает глаза.       Бэкхён растрёпанный, с блестящими губами, дышит также — словно позади марафонская дистанция.                     — Хочу снимать тебя в своих фильмах, раздевать твой талант, лепить и выворачивать, — выдыхает Кёнсу. — Хочу…              Осечка. Кёнсу понимает свою ошибку, моргает, разгоняя наваждение. В голове набатом: «Что ты творишь?». Бэкхёна он отталкивает слишком резко, тот ударяется спиной о дверцу, едва не падая.              — Эй! Ты что делаешь, Кёнсу?              — Пытаюсь исправить.              — Что исправлять? Всё же было хорошо, — Бэкхён ошарашен неожиданной вспышкой, но не задерживает Кёнсу, выходящего из кабинки, и следует за ним. — Постой.              Кёнсу осторожно расцепляет его пальцы, сжавшие плечо.              — До какого момента? — он с сожалением выпускает изящную руку.              — Но мы же друг другу нравимся! — Бэкхён не унимается и повышает голос.              — Не ори.              — Ты хочешь и меня, и со мной работать. Ты сам предлагал! — обиженно напоминает Бэкхён.              — Это было временное помутнение, — спокойно говорит Кёнсу. — От переработки.              — Но в этом нет ничего плохого, — уже не так громко продолжает убеждать Бэкхён.              — А ты подумай трезво, — обрубает Кёнсу.              Бэкхён закусывает губу, глядя как он приводит свою одежду в порядок. Кёнсу надеется, что Бэкхён поймёт, что такое связь начинающего режиссёра и известного актёра. У Кёнсу впечатление, что он едва не дал за выгодную сделку. Даже если Бэкхён в мыслях подобного не держал и думает иначе, для Кёнсу это ничего не меняет — работа всегда отдельно от личной жизни, и никаких интрижек с актёрами.              — Дурак, — бросает Бэкхён, который что-то там додумал, пока молчал.              — И трус, — добавляет Кёнсу, в глубине души соглашаясь с его определением. — Но я не меняю работу на секс.              — Дурак, — повторяет Бэкхён и скрывается за дверью. Та с чувством бьётся об косяк.              А Кёнсу снова умывается холодной водой, мысленно ставя между Бэкхёном и проблемами знак равенства. Действие алкоголя почти выветрилось, а вот про влюблённость Кёнсу так сказать не может.              Он ещё несколько минут медитирует на собственное отражение, потом тяжело вздыхает и достаёт телефон. Время детское: и одиннадцати нет. Кёнсу ещё раз вздыхает, чтобы не растерять решимость, и идёт делать то, что ненавидит больше всего — ругаться с начальством.