Гласность

…С вашего позволения, я отброшу бесполезные вопросы о самочувствии и поздравления с минувшими праздниками. Вы, вероятнее всего, в них не нуждаетесь, а мне эта чрезмерная официальность ужасно претит. По правде говоря, я никогда не умел писать письма и даже не представляю, с чего их нужно начинать, только чувствую, что это может быть очень важным. Мне столько раз доводилось видеть, как повествование, начатое с чего-нибудь жизнеутверждающего, скатывалось в абсолютно беспроглядную драму, а некоторые трагедии оборачивались слащавым «хеппи-эндом», каких и в жизни-то не встречается. Вы бы мне, конечно, сказали, что это - игра контрастов, что так принято и у настоящих писателей, но мне почему-то очень хочется думать, что помимо «литературного приёма» есть ещё некий «закон жанра», которого я не понимаю. И сами писатели как будто бы тоже до конца его не понимают, и даже вы, хотя в ваших кругах очень принято быть проницательными и всезнающими. А раз уж мне так нравится думать, то, если можно, я начну с чего-нибудь совсем незначительного, слепо надеясь, что, следуя этой закономерности, смогу свести все нити рассказа во что-то действительно целостное. Вам когда-нибудь доводилось замечать, как прекрасна Москва во время ночного снегопада? Хотя, пожалуй, это тоже может быть важным… Но вы, пожалуйста, сделайте вид, что вам неважно, что это важно, потому что иначе окажется, что я опять себе противоречу, ладно? Итак, Москва, ночь, снегопад и длинные заснеженные ленты улочек… …Длинные заснеженные ленты улочек блестели и переливались, отражая мягкое сияние фонарей высоко в тёмное холодное небо. Снег валил крупными хлопьями, и Мир походил на огромный стеклянный шар, который только что старательно «встряхнули», приведя все его многочисленные блёстки в невообразимый хаос. Белое полотно под ногами тихо скрипело, и ледяной воздух царапал легкие при каждом вдохе. Кончики пальцев постепенно начинали леденеть, а назойливые мысли уже окончательно утомили. Сколько можно? Кремль уже давно остался позади, а укоряющий взгляд президента, казалось, всё ещё смотрит в спину, стараясь прожечь в ней дырку. Ещё бы немного, и Иван, пожалуй, заподозрил у себя наличие совести. Завернув в темнеющий провал очередной арки, Брагинский невольно ускорил шаг, стараясь как можно быстрее проскочить наружу. В собственной столице опасаться ему было нечего, но такой простой и естественный страх перед ночными подворотнями, прочно въевшийся в кровь всех городских жителей, время от времени будоражил сознание. Ужасно глупо, но что поделать, если люди состоят из слабостей, а страны, в свою очередь, из людей? Шаги гулким эхом отдавались в ночной тишине, но, когда до освещённого уличным фонарём участка оставалось всего каких-то пару метров, Иван вдруг резко остановился. Причиной тому служил оглушительный лязг захлопнувшейся двери и последующий за ним громкий полупьяный смех. Не то чтобы это сбило русского с толку, но поток тяжёлых мыслей самым наглым образом был прерван. – Ебут они нас, понимаешь, ебут! А мы, как послушные болванчики, киваем и лыбимся! Свято верим в ту лапшу, которую они нам на уши вешают! «Совсем охренели, - мелькнуло в голове у Ивана, - второй час ночи, а они тут разорались…» – Так ты не буянь, так-то, – вторя мыслям России, прозвучал чуть приглушённый голос второго приятеля, – поздно уже. А вообще-то, слишком уж это безумно для наших чиновников. Осторожно приблизившись к самому краю стены, Брагинский замер, внимательно прислушиваясь. Несколько раз щёлкнула зажигалка, и до страны донёсся запах дешёвых сигарет. – Да не наша эта афёра, не наша, – умозаключил третий, шумно выдохнув в морозный воздух облачко дыма, – наши-то как раз будто бы не в теме. Это вон, когда по американцам ударила вторая волна кризиса, они и забились, как ужи на сковородке. Им сейчас лишь бы отвлечь свой народ от экономических проблем. А тут такое дело! Чуть ли не проявление воли высших сил, которые покажут путь к вечной демократии. Ну и политику президента поддержат, раз уж не сложно. Хуй, в общем, с ними. Лишь бы нам мозги не прессинговали. Раздалось несколько одобрительных смешков, и Ваня даже задержал дыхание от волнения. Понятное дело, что местная шпана навряд ли действительно что-то смыслила в мировой политике, но, когда оказываешься в тупике, любое упоминание твоей головной боли воспринимается как высший знак . – Вот и говорю, ебут они нас! – встрял громкоголосый, – нет никаких «олицетворений», и видяшку ту они сами состряпали. А чё? Наловчились на спецэффектах, ну и… – Да какие там спецэффекты? – перебил третий, – обработка так себе, да и нападавшие двигаются как-то ненатурально… Фигня, короче. – Я, кстати, тот ролик так и не посмотрел… Видимо зря, потому что не улавливаю связи во всём происходящем. – Да ты что!.. Брагинский дальше не слушал. Прижавшись вплотную к холодной стене, он ощущал, как от стыда пылают щёки, и, казалось, пар вот-вот повалит из ушей. Каким-то внутренним чутьём Иван понял, о какой именно «видяшке» шла речь, и от этого понимания ему вдруг стало совсем неловко. Собственно, именно она уже вторую неделю лидировала по количеству просмотров в Ютубе, да и число форумов, посвящённых этому скандалу, росло в геометрической прогрессии. Но, по сути, что в ней такого-то? Обычное ограбление банка, которое засняла камера наблюдения. Даже не самого банка, а так… мелкого филиала где-то ближе к окраине города… – Куда пополз? – Тяжёлый ботинок с характерным хрустом обрушился на ребра белобрысого парня. Тот едва дёрнулся, и на тёмно-синей куртке отпечатался рисунок подошвы. – Я сказал – лежать, мразь! Серый, ты чего так долго копаешься?! Тот, которого окликнули, ничего не ответил. Он только перевёл внимательный взгляд с одного из заложников на девушку за стеклянным барьером, и та куда торопливее стала запихивать деньги в сумку. Ей-то, конечно, ничего не грозило, а вот пожилой женщине, распластанной у самой кассы, одной пули в затылок было бы более чем достаточно. – Слышь ты, который в шарфе – руки за голову! С первого раза не доходит?! – Они затекли. – Что?! Я сейчас в тебе дырку проделаю, сам весь через неё вытечешь. Третий мужчина направил на Брагинского дуло пистолета, и пришлось подчиниться. Вообще-то, нарываться Иван не собирался, однако, вся эта ситуация ужасно нервировала: он-то бессмертен, а вот все остальные – нет, и, значит, жизни кучи людей оказались в опасности из горстки моральных уродов, сбившихся в стаю. Он бы так и лежал, утешаясь тем, что Америка на его бы месте страдал, куда больше (вот, кто действительно мечтал стать героем), но тут в районе лопатки, его внезапно укололо острое чувство страха. Не его – чужое, но настолько сильное, что, пожалуй, могло бы сравняться со всеми вместе взятыми переживаниями остальных заложников. Украдкой повернув голову, Иван рассмотрел парня, лежащего от него на расстоянии вытянутой руки. Светлые волосы, чуть загорелая кожа и большие серые глаза, буквально остекленевшие от испытываемого ужаса. Брагинскому доводилось встречать таких людей: на поле боя они, как правило, при виде оружия впадали в панику и наотрез отказывались сражаться. Своеобразный психологический блок, не поддающийся никакому преломлению. Стоит ли говорить, что такие ребята не переживали даже первого своего «боевого крещения», зачастую пристреленные ещё до начала боя недрогнувшей рукой собственного командира. Осторожно, стараясь не делать резких движений, русский подполз к нему, стараясь, чтобы нападавшие не услышали шорох одежды. Зато его услышал парнишка. Нервно дернувшись, он встретился перепуганными глазами со спокойным взглядом страны. «Чужой ребёнок, - опознал Россия, - разве я обязан утешать чужих детей? Собственных уже недостаточно?» Он уже собирался отвернуться, потому что у этого ребёнка была своя Родина. Она-то и должна была беспокоиться о нём, плакаться и не спать ночами, а у него, Ивана своих сироток, может быть, на полстраны? Но ему как-то вспомнилось, что куча его детей тоже разбросаны чёрт знает где, и грустно стало от этого как-то, и тоскливо… Доверчиво улыбнувшись, Иван потянулся вперёд, и коснулся чужой руки. В глазах напротив отчаяние постепенно смешалось с недоумением. Лишь бы отбросил мысли о самоубийственном побеге (кусочек свинца в голову в качестве успокоительного, как исход), а там и полиция подъедет; Ивану казалось, что он уже ощущает их присутствие за стенами. Получить деньги – дело почти минутное, но люди в масках отчего-то тянули, выжидательно рассматривая главаря.На несколько секунд задумавшись, тот, наконец, бросил: – Одного с собой в машину. Вся низость жизненного парадокса кроется в том, что бьёт он в первую очередь по людям, которые наименьше всего к нему приспособлены. Стоило ли удивляться тому, что через три чеканных шага парнишку с испуганными глазами схватили за загривок и потащили к выходу? Только вот он от страха, кажется, совсем опьянел, и все старания Брагинского пошли насмарку. Резко дёрнувшись, иностранец вывернулся и что есть силы вцепился зубами в чужую ладонь. Громкий мат сменился треском ломаемой переносицы. Чужая кровь вдруг показалась Ивану почему-то почти собственной. Вязкой, липкой и тошнотворной от своего солёного привкуса… – …ну и в общем, когда он того парня стали прикладом по лицу бить, второй, который ещё в шарфе, тоже, в общем, ввязался. – И что? – И ничего! Качество, конечно, у видеозаписи не айс… Но разглядеть, как у той швали отлетает башка очень даже можно. Раздался не особо верящий смешок, и это, видимо, несколько покоробило рассказчика. – Может, звучит это и бредово, но очевидцы все как один твердят, мол, мозги красно-белым веером на пол брызнули! – Хм… ну ладно… А другие два что? – Ну, они, понятное дело, не идиоты же. Почти одновременно с двух стволов огонь открыли! Там вообще ракурс получился чёткий – кровь фонтаном, только не особо помогло. Тому, который ближе к двери, вроде спину сломало, второго только краем видно: обзор-то у камеры был небольшой… но ноги конкретно не в ту сторону вывернуты… «Теперь я, по крайней мере, знаю, как это выглядело со стороны… – ошарашено подумалось Ивану, – Не засветиться мне там было бы тяжело…» – …просто вышел через дверь. Хах, ему вообще, кажись, было на всё параллельно, разве что одежда стала походить больше на решето! – А полиция? – Подъехала буквально через пару минут, но, понятное дело, застала только три кучки фарша и ещё десяток до смерти перепуганных людей. – Ребя-я-т, ну пошли уже! – заныл до того молчавший товарищ, – я окоченел. – Да погоди ты! Сейчас зайдешь, эти опять ворчать будут, что сигаретами воняет. Проветрись лучше… – Ладно, в общем, – нетерпеливо перебил парень, который, похоже, был единственным в компании, кто не был в курсе последних новостей интернета, – а причем тут «нации»? Может, он просто мутант какой-то… или… ну не знаю, пришелец? Иван мысленно скривился от такого сравнения, но потом неожиданно подумал, что свалить всю вину на какого-нибудь пришельца он был бы очень даже не против. – Ага, все, наверное, так и подумали. Только вот не забывай, что крови он там потерял прилично. – И? – ДНК догадались взять на пробу, кровь вполне человеческая, и даже, прикинь, после того, как расшифровали, смогли найти её в базе данных. Остальные парни притихли, ожидая самой эпичной части рассказа, которую они, должно быть, слышали уже не по одному разу. – Девка какая-то из Нижнего Новгорода… К происшествию не имела никакого отношения и даже не слышала о нём, а в «базу» попала, когда выступала свидетельницей по одному делу. Ну, решили, в общем, что ошиблись. Сделали повторную экспертизу и верно: результат другой, только такого человека вычислить уже не удалось. – Ничего удивительного… – Ага, но на всякий случай сделали ещё и третью попытку. И вот тут вообще писец: ничего общего с первыми двумя результатами. Ну, для надёжности – пятую, седьмую, десятую. И каждый раз совершенно другой человек. Некоторых потом смогли пробить, абсолютно все – жители России, причём из самых разных уголков! – Нет, а может, у них просто сервер полетел, вот и подтасовывает варианты… Посыпались различные предположения, но Россия уже не вслушивался, устало облокотившись на бетонную стену и погрузившись в собственные переживания. Тот день всплывал из глубин памяти покадрово, как будто бы речь шла о каком-нибудь старом, ещё дореволюционном фильме. Вроде бы смотришь на ленту и отстраненно понимаешь, что цензура-то постаралась на славу, вырезав не одну сотню кадров. А фильм всё идёт и идёт: мелькают какие-то ненужные подробности, но как-то без особого смысла. Он, этот смысл, остался там, на обрезанной плёнке, вместо него – куча ненужных действий. Но стоит только внимательнее всмотреться, как всё сразу встаёт на свои места. Неважно, что кто-то пытался скрыть «неугодное» – суть происходящего просачивается даже сквозь какие-то мелочи. Она во всём: в движениях, во взглядах, в паузах между словами, в неловком молчании… А потом, когда прожектор с тихим щелчком остановится, уже не будет иметь значения, какую версию ты видел: полную или «обработанную». Потому вдруг как-то понимаешь это самое «главное». И сейчас Россия, несмотря на обрывочную память, изрезанную зияющими чернотой провалами, очень отчётливо видел эту самую «суть происходящего». Самое страшное было не в том, что его увидели люди, нет. Самое страшное, что в тот день он обменял жизни троих своих детей на жизнь одного чужого! Да, пусть они были грабителями, пусть на их руках были следы крови, но они были его детьми и он обязан был их любить. Ребята за поворотом уже успели сменить тему разговора, перейдя к обсуждению какой-то там Лены, которая, стерва, бросила такого замечательного, доброго, умного, отзывчивого Вадика из четвёртого подъезда, но Иван уже не следил за разговором, полностью уйдя в себя. Усталый, вопрошающий взгляд президента, казалось, вновь смотрел в спину. «Как же так? Зачем ты так поступил? Что там творится в твоей голове… и почему? Почему ты просто не смог заставить их сложить оружие?» И вот от этого невысказанного «почему» хотелось плакать. Любая страна может внушить своему ребёнку навязчивую мысль. Пусть это и не распространяется на большие массы, пусть не действует на правителей… но это есть, и это – подтверждение связи между человеком и страной. Если этой связи нет, значит, человек отрёкся от своей страны. Считается, что без вариантов. – Ладно, пошлите уже… А то я наших девок знаю: вроде все на диетах, а тортик всё равно не оставят. Железная дверь вновь надрывно заскрипела, но в этот момент у кого-то из присутствующих зазвонил телефон, оглашая ночь стандартным рингтоном. Ребята затормозили, видимо, пытаясь уловить источник звука, а до Брагинского постепенно стало доходить, что звонят-то, собственно говоря, ему.

***

То, что Россия сбросил вызов, несколько покоробило Людвига. Да, в Москве уже было далеко за полночь, но, во-первых, они вроде как договорились созвониться, а во-вторых, Ивана можно было назвать главным виновником творившегося сейчас в Мире беспорядка, а, значит, и вставать в позу ему было вроде как неуместно. Впрочем, всерьёз «пообижаться» немцу не дали, потому что буквально через пару минут Иван позвонил уже сам, немного торопливо поинтересовавшись, как прошли переговоры. – Можно считать, что успешно. Встречающей стороной доверили быть мне, так что… –Людвиг как-то отстранённо прислушался к доносящимся из трубки посторонним звукам, - Слушай, а что там у тебя происходит? – Ничего. Это самое «ничего» было сказано таким тоном, как будто бы на заднем фоне действительно никто не матерился и не пытался угрожать жестокой расправой «шкафообразному амбалу», которому даже «кусок железной херни помочь не сможет»… – …Хм, ну, ладно. Встреча состоится в четверг в Мюнхене, а точные координаты я отправлю, когда… – Нет, спасибо, – резко прервал Россия, – меня на ней не будет. – Что? – Людвиг тут же мысленно скривился, отдавая себе отчёт, что вопрос прозвучал совсем уж некорректно, – В смысле, в чём причина подобного решения? Я полагал, что тебя это касается ничуть не в меньшей степени, чем всех нас. Иван промолчал, но немцу вдруг отчётливо представилось, как тот пожимает плечами. – Мы так решили, – чуть погодя произнёс русский, – Ни я, ни одна из стран СНГ не станут поддерживать вашу политику в этом вопросе. Прости за беспокойство и приятных сновидений. Гудки раздались прежде, чем Крауц успел что-нибудь ещё спросить, и это было довольно странно. Вообще, по правде говоря, такое поведение можно было счесть почти что оскорбительным, если бы дело не касалось Брагинского (с ним всегда было что-нибудь не так). Поэтому-то Людвиг постарался как можно скорее задвинуть этот диалог в самый дальний угол сознания. Его-то это должно волновать в последнюю очередь.

***

Иван вернул сотовый обратно в карман и принялся с самым живым интересом разглядывать шевелящийся и громко ругающийся сугроб. Редкостное, надо заметить, зрелище, поэтому не полюбоваться на дело рук своих он просто не мог, да и не захотел бы, чего уж там. Ребята, тем временем, уже практически все вылезли из него: кто отряхиваясь, кто отплёвываясь от снега. – Нет, вот это что сейчас было, а? – один из них вновь стал петушиться, впрочем, не так борзо, как поначалу. – Понятия не имею, – дружелюбно улыбнулся Брагинский, привычно растягивая гласные, – я сам только что подошёл. От такого ответа вся пятерка мигом впала в ступор, и у России появились несколько свободных секунд, чтобы самым тщательным образом их разглядеть. Если отбросить некую помятость, приобретённую в недавней потасовке, то нынешние гопники не отличались какими-то особыми приметами. Лет двадцати – двадцати пяти, неброско одетые и слегка растерянные. Была только одна странность, которая всё же смогла несколько удивить Ивана. Дождавшись, пока он выйдет из тени арки, ребята сначала оценивающе рассмотрели его, а затем спросили, не знает ли он случайно девушку Лену с седьмого этажа. Стандартное: «Эй, парень, прикурить не найдётся?!» почему-то их категорически не устраивало. Девушку Лену Иван знал. И конкретно эту, и всех остальных Лен, проживающих на территории Российской Федерации. Потому-то ничего удивительного не было в том, что он чисто рефлекторно кивнул. Вот только тогда один из них и попытался его ударить. Проводив взглядом улетевшего в нокаут друга, в бой ринулись уже остальные, что, впрочем, не принесло особого результата. – Не пойму только одного, товарищи, то ли мне, то ли вам нечем заняться?! – Ты лучше ответь, Ленку откуда знаешь?! Брагинский устало поднял глаза к небу. Вот бывают же такие люди, которые абсолютно все проблемы переводят на себя! Впрочем, после недолгих разбирательств ситуацию ему всё же разъяснили. Лена была бывшей девушкой доброго-верного-отзывчивого-Вадика-из-четвёртого-подъезда, который во время всего рассказа стоял рядом и очень грустно вздыхал. Именно он первым кинулся на Ивана, приняв незнакомца за того самого таинственного парня, на которого его променяли. – Нет, ну ты сам посуди: метр восемьдесят, блондин, голубые глаза – всё, как она говорила! Да ещё и шастаешь в нашем глухом дворике поздно ночью, что мы должны были подумать? Вот и я о том же! Сразу видно – герой-любовник вернулся на фронт за подвигами! Да ещё и Лену знаешь! Вообще же всё совпало… – оправдывался обладатель подбитого глаза. Вдоволь отсмеявшись, несмотря на обиженные взгляды, Брагинский всё же поинтересовался: – Ну, положим, ошиблись… И всё-таки, что бы вы стали делать, когда поняли, что обознались? Даже предположим, что вы ничего не сломали человеку. Но ведь неправильно же поступили, да? Так ведь нельзя делать. Не дождавшись вразумительного ответа, Россия развернулся и уже сделал несколько шагов, когда кто-то всё-таки произнёс: – Можно. Тот самый тихий и робкий Вадик продолжал рассматривать мыски своих ботинков, несмотря на удивлённые взгляды друзей и незнакомца. – И даже, наверное, нужно… Потому что если бы я сейчас к тебе не прицепился и поступил бы так, как поступают все нормальные люди, то, может быть, всю жизнь бы потом ощущал себя последней тряпкой. Я ведь был почти уверен, что это ты, а раз я был уверен и нихера не сделал, значит я – тряпка. И ошибаться можно, – тут он немного запнулся, оглядываясь и ища поддержку в товарищах, – и даже, наверное, нужно. Потому что потом всегда можно будет извиниться. И тебя непременно простят, если у тебя, конечно, будет достойное оправдание. Ну, простят, потому что сами они тоже косячат. – Вадик... – Его сейчас, блять, опять на философию попёрло! – …вот что с нормальными парнями стервы делают... Россия ещё некоторое время смотрел, как ребята заталкивают в подъезд почему-то сопротивляющегося друга, а потом всё-таки направился в нужную сторону. Снег продолжал медленно опускаться на землю, и горящих окон в Москве становилось всё меньше… …Меня тоже на тот момент уже клонило в сон. Единственная мысль, которая постоянно дребезжала в голове, заключалась в том, что люди всё-таки очень смешные существа, если вы, конечно, понимаете, о чём я. Я точно знал, что они, по своей натуре, не умеют прощать. Точнее, один человек ещё способен на прощение, но вот общество в целом – никогда. А знаете, что самое удивительное? Нет, вам, наверное, это покажется чем-то совсем обыденным, но меня, право, поразило… Тот паренёк нисколечко не ошибся. К примеру, я стремился поступить, как правильно, надеясь спрятаться в тени. Европа хотела поступить, как правильно, отчаянно карабкаясь на свет. В результате мы всё сделали неправильно. Всё! Господи, ну что нам всем мешало тогда ошибиться?!