Черный пепел

Пламя свечи дергалось, бросая блики на тяжелый латунный подсвечник перед потемневшей иконой. Глеб не знал, колышется ли огонек от ветра или от того, что руки его мелко дрожат каждый раз, когда в поле зрения попадает невысокая фигура Вадима, склонившего голову в толпе скорбящих. Роскошный гроб красного дерева стоял в окружении людей, сжимающих в руках свечи; на синем бархате покрывала, укрытый венками, лежал безвременно ушедший. — Вы же не дружили особо, чего ты так переживаешь, — говорила Таня, натягивая колготки, когда они собирались на похороны. — Что ты знаешь о моих переживаниях? — ответил Глеб. Сейчас воск густыми жирными каплями стекал на пальцы, обжигая их, а он, близоруко щурясь, смотрел под ноги, пытаясь найти кусочек бумаги, в который можно было бы завернуть свечу. Таня стояла рядом. Вуаль, прикрывающая ее лицо, дрожала, когда она взмахивала своими ресницами. Им не пришлось специально надевать траур — они оба всегда выбирали черную одежду. Покойный казался высохшим и очень худым, похожим на средневековое изваяние. Горбатый нос напоминал кусок серого дерева. Расплавленный воск в очередной раз обжег пальцы, Глеб вздрогнул и беззвучно зашипел. Ему показалось, что Вадим услышал это и теперь смотрит на его. Он упрямо стиснул зубы, демонстративно отвернулся и вдруг обратил внимание, что у тех, кто стоит ближе всех к гробу, свечи не горят. — У тебя есть салфетка? — шепотом спросил он Таню. — Да, — рассеянно ответила та и снова погрузилась в свои мысли, едва ли осознав его вопрос. Картонный кружок защищал ее ладони от тающего воска, а Глеб свой потерял почти сразу же, как получил. Не дождавшись, пока спутница соизволит достать салфетки, он еще раз посмотрел на покойного. Одно веко его было неплотно закрыто, и из-под него виднелась блестящая слизистая глаза. Глеб брезгливо сделал шаг назад, но снова попал в поле видимости Вадима. Служба продолжалась. «Упокой, Господи, душу новопреставленного раба твоего...» «Не ящик, а саркофаг... Дорогущая безвкусица, — пробормотал Глеб, разглядывая гроб. — У меня такого точно не будет. Вадик обещал похоронить, уж он сэкономит. Разве что фанаты скинутся... Если к тому времени еще кто-то из них останется. Поэтому не надо затягивать...». — У тебя есть супер-клей? — спросил вдруг он Таню. — Нет. Зачем тебе? — девушка не удивилась. Глеб же представлял, как он заливает клей под мертвое веко, закрывает его, давит, и... больше взгляд покойного его не беспокоит. Тяжело переступая, он подошел ближе к гробу. Блик под не полностью закрытым глазом как будто скользнул в сторону, отчего Глебу показалось, что мертвый за ним следит. Холодная волна страха прокатилась по коже, заставляя волоски на руках встать дыбом. Он протянул свечу стоящей рядом бледной женщине. — Зажгите вашу, она погасла, — сказал он. Женщина посмотрела на него настороженно, но свечу подожгла, сделав тут же шаг в сторону. Несколько секунд, невидимое дуновение ветра — и пламя ее снова погасло. Тонкие губы женщины сжались в нитку. А ноги Глеба против воли сделали шаг вперед. Едва он приблизился к гробу, его свеча тоже потухла. На руках остался черный след сажи. «Ну и черт с ней» — подумал Глеб. Пел хор. Кто-то всхлипывал. Вадим склонился и положил на грудь мертвого белые цветы. «Как бы я хотел, чтобы тебя не было. — прошипел Глеб, — Как бы я хотел, чтобы ты не присваивал мои песни, мою группу, мою славу». Винты встали на место, и четверо кладбищенских работников стали молча поднимать гроб, готовясь нести его к выходу. «Только бы ко мне не подошел...» — продолжал шипеть Глеб, глядя в сторону брата, и вдруг резко обернулся к гробу. Ему показалось, что кто-то тихо скребется из-под завинченной наглухо крышки. Кто-то, кто совсем не хочет, чтобы его уносили и спускали в глубокую, холодную и сырую яму. Вадим ждал его на крыльце храма, куря сигарету. — Вот и встретились, брат. — А можно не сегодня, а? — А че ты прячешься? — Звони моему адвокату! — рявкнул Глеб и поспешно зашагал прочь. — Позвоню, не беспокойся. Трус! Таня поджала пухлые губы и засеменила следом за своим спутником, прижимая к груди белую каллу. Все, кто стоял поблизости, с усмешками и любопытством смотрели на Самойловых. Послышались наглые щелчки телефонных камер. Вадим вгрызся зубами в фильтр сигареты и отвернулся. ...Тревожный некрепкий сон настиг Глеба в половине четвертого утра. Кто-то тихо, но очень настойчиво стучал в дверь, царапая ногтями твердое дерево. «Это всего лишь сон», — сказал Глеб. Скрип продолжался до рассвета. Вечером Вадим выступал на радио в Твери, расписывая алкогольные подвиги брата времен их общей группы и не только. А на следующий день Диме Снейку пришел отказ от тверских организаторов: намеченный на следующий месяц концерт Matrixx не состоится. — Ты думаешь, это совпадение? — шипел Снейк в телефонную трубку. — Человеческая подлость не знает границ, — ответил Глеб. — Нет, я, конечно, ничего не говорю. Может, и совпадение, — подливал масла в огонь Дима. На следующую ночь сон повторился — тягучий, беспокойный и навязчивый. В нем снова была деревянная дверь, кто-то хотел войти внутрь. Адвокат прислала счет за услуги. Глеб закрыл лицо руками. На них все еще виднелись темные следы пепла. С утра он долго тер пальцы зубной щеткой, но так и не отмыл сажу до конца. — Почему ты ей платишь, если она не гарантирует твою победу? — спросила Таня. — А ты веришь, что в нашей стране победа возможна? — горько ответил Глеб. — Она делает, что может. — Она просто качает из тебя деньги! Голос Тани был резким, высоким и обвиняющим. Точно таким же тоном она могла бы ругаться в “Старбаксе” из-за пережаренного кофе. — Она придает огласку, — с расстановкой произнес Глеб, — За это я ей и плачу. — Ты ей платишь, да? Давай я буду придавать огласку, а ты мне отдашь эту кучу бабок, а? — Давай. Ты же журналист. Типа как. А толку? — Знаешь что? Знаешь что? Ебись без меня со своим Вадимом. Меня это всё заебало! Я на улицу не могу выйти без двойной дозы транков! — голос сорвался на крик, и Таня вылетела из кухни, стукнувшись по пути о косяк двери. Через несколько секунд она вернулась, вытащила из холодильника бутылку виски и снова исчезла. Завывал ветер в трубе. Страшно и тоскливо скрипело дерево за окном. «Это всё сон» — повторял Глеб. За дверью снова кто-то ждал его. — Зачем ты пришел? — наконец спросил Глеб и на всякий случай посмотрел на свои руки, чтобы, по технике Кастанеды, убедиться, что находится во сне. Они были густо испачканы черной, жирной субстанцией. — Впусти меня, и я дам тебе свою силу... — просипел голос снаружи. К мутному, закопченому стеклу узкого окошка прижалось бледное, острое лицо мертвеца. От страха Глеба замутило, и он усилием воли попытался проснуться, но ничего не вышло. — Это всё сон. Пошел на хуй. Таня, разбуди меня! Таняя... Он снова оказался в храме, где недавно шло отпевание, но в этот раз он был пуст, за окном стояла глубокая ночь, и только несколько тусклых лампад горели по углам. Полузакрытый глаз покойного косил на него из узенького окна-бойницы в стене церкви. Лампады в углах одна за одной стали гаснуть. — Таня! — крикнул Глеб в панике. Наяву он лишь стонал, дергая головой на смятой подушке. Супруга лежала рядом, тихо посапывая. Рядом с ее стороной кровати стоял серебристый пузырек с барбитуратами. Проснуться не получилось. Глеб, оцепенев, обреченно смотрел в белесый глаз покойного. Руки его против воли отодвинули железный засов. Он упал с грохотом; кошка, лежащая в ногах хозяев, подпрыгнула и с громким мявом бросилась прочь из комнаты. Мертвец теперь стоял прямо перед Глебом, в глубине его глаз тлели угли. Последняя лампада перед иконами погасла. *** ...Александр Радченко, гитарист группы Вадима Самойлова, допил стакан и достал из пачки очередную сигарету. — Первый раз вижу, чтоб Саня так нажрался, — сказал Андрей, поднимаясь и направляясь в туалет. Радченко убедился, что сигарета торчит изо рта нужным концом и щелкнул зажигалкой, склонив лицо к столу. Черные вьющиеся кудри вспыхнули, но музыкант не понял, что случилось, и еще долго пытался поймать кончиком сигареты язык пламени над старой гравированной Zippo, подаренной когда-то Самойловым-младшим. Раздались крики, женский визг — кудри музыканта, из-за которых его на сцене так часто путали с братьями, оказались охвачены огнем. Радченко закричал и упал на пол. Окружающие пытались сбить пламя руками, кто-то плеснул апельсиновым соком, промахнулся и попал Саше в лицо; кто-то наконец накинул на его голову пиджак. Радченко легко отделался — это констатировали приехавшие медики. Пострадали, главным образом, волосы. *** ...Глеб проснулся мокрым от пота, хватая ртом воздух. Рот был пересохшим и пыльным, будто полным пепла. В окно заглядывало солнце: черная штора, закрывающая его обычно, отодвинута. На подоконнике стоял высокий белый цветок, прихваченный Таней в церкви. Девушка наводила марафет, снимая на телефон свое лицо, засвеченное в солнечных лучах. Глеб сел и обнаружил, что одеяло, укрывающее его, припорошено субстанцией, напоминающей сажу. — Ты опять свои тени рассыпала? — обратился он к супруге. Та даже не обернулась. — Ничего я не рассыпала! Прозвенел сигнал смс. Самойлов нехотя потянулся к аппарату. Снейк сообщал, что тверские орги передумали и снова хотят их с концертом на прежних условиях. Глеб пожал плечами и опустился на подушку. Солнце клонилось к закату. Неумолимо приближался день судебного заседания. — Отложат ли решение в этот раз, я не знаю, — говорила адвокат по телефону, — В целом, это нам на руку. Если сразу не отказали, значит рассматривают дело подробно. — А ты думаешь, шансы есть? — Шансы всегда есть. — А если честно? — Если честно, то ты и сам знаешь. Глеб вспоминал, как составлял исковое заявление вместе с предыдущим юристом. — Но формулировка некорректна, и отсутствует фактическое нарушение... — лепетала девушка. — Я четко тебе сказал, что хочу, — твердил Глеб упрямо, — Будь добра, изложи это официальным языком со всякими там статьями УК. — Не УК, а ГК. Глеб, я могу написать, но вообще так не делается. — Просто пиши, что я говорю! Когда заявление было подано, жажда мести чуть улеглась и пришел страх: назад дороги нет, процесс запущен. Сердце в груди грохотало, как потерявший управление поезд. Глеб приложил руку к груди, смиряясь со своей участью: или это скоро пройдет, или будет инфаркт. Интернет бурлил как кипящая смола. Разрывался телефон. Глеб добрел до холодильника и достал бутылку. Тепло разлилось в желудке, и стало легче. «Храни алкоголь, господи», — подумал он, морща лицо в гримасе страдания и облегчения. Вернулся в комнату, проглотил таблетку и еще раз приложил губы к стеклу. Сон был долгим и крепким, а утро обещало поддержку в виде остатков спиртного и почти что целой пачки снотворного. — Я уже привык ко всему этому, — говорил Глеб супруге спустя несколько месяцев, — Но я больше не чувствую радости. Вообще, по жизни. Не то, чтобы я ее чувствовал раньше. Но сейчас всё внутри будто пылью покрыто... ...Проклятый черный пепел никак не хотел исчезать с кровати. Глеб развесил выстиранное белье на раскладной сушилке и собственными рукам постелил на кровати новое. Но черная мелкая пыль будто просачивалась изнутри обивки дивана и снова оседала на руках и одежде. На три часа дня было назначено судебное слушание. Глеб отключил телефон и залег в кровать с ноутбуком и сериалом. Таня сидела за мольбертом с кисточками, не отрывая глаз от смартфона. Шумели автомобили за окном: то тихо и равномерно, то резко и громко. По комнате важно прошлась кошка — на кухню, посмотреть, не появилось ли чего нового в наполненной до краев миске, и обратно, в ноги к Тане. — Глеб! — внезапно вскричала она. Ее резкий высокий голос пробился сквозь наушники, Самойлов снял их и раздраженно посмотрел на жену. Татьяна явно собиралась сообщить ему судебные новости, от которых он демонстративно отгородился с помощью доктора Лайтмана. — Они признали иск! Они запретили Вадиму петь песни. Прикинь?! — Да ладно?! — Глеб вскочил. Руся пулей бросилась из комнаты. Лицо Глеба засияло от безграничного изумления, в одну секунду он подлетел к Тане, вырывая у нее смартфон. — Да еще не всё потеряно в этой стране! — крикнул он. Телефон Тани тут же завибрировал; звонила адвокат Глеба. — Слушаю! — прокричал в трубку Самойлов. — Ну, Глеб, тебя можно поздравить! — адвокат была как будто немного растеряна. — Сегодня у нас полная победа. — Но как?! Как?! — выдохнул в трубку Глеб, — Рассказывай. Что, все мои песни? — Больше, Глеб. Смотри, полный запрет на все песни твоего авторства и Козлова. А также запрет на все песни вашего соавторства, если на то нет твоего письменного разрешения. В нем надо указать, где это будет исполняться, сколько раз и денежная компенсация. Судья полностью пересмотрела все обстоятельства дела. — С-соавторства? — от волнения Глеб начал заикаться. — Да, соавторства. То есть, к примеру, «Черную луну» он исполнять больше не сможет, потому что там текст твой. Если ты ему не разрешишь в официальном порядке. — С ума сойти, — прохрипел Глеб и поставил звонок на громкую связь. — Танюха, ты это слышишь? — Ничо я не слышу, — буркнула девушка, обиженная тем, как бесцеремонно у нее отобрали телефон. — Они всё ему запретили, всё, прикинь, даже больше, чем я просил. Я верно говорю, да? — спохватившись, обратился он к трубке. — Да, Глеб, всё верно, — хмыкнула та. Радости на том конце провода не было. — Решение вступает в силу с момента оглашения. — Надо посмотреть, чё у него за концерты ближайшие! — сказал Глеб, и глаза его недобро вспыхнули, — Сейчас начнется веселуха. Он подскочил к окну, распахнул форточку, вдохнул всей грудью свежий воздух, щурясь от полуденного солнца. — Есть в жизни счастье, — сказал он удовлетворенно. Затем вдруг посмотрел на свои руки с серыми, не смывающимися пятнами, и помрачнел. — Чё-то тут не так. И не то... — Ты мне телефон отдашь? — спросила Таня. Глеб молча протянул ей аппарат, продолжая смотреть в окно. Губы его упрямо сжались, ладони превратились в кулаки. — Я же не просил, чтоб совместные песни запрещали. Суд САМ решил так. Меня это полностью устраивает. Я, конечно, не стану ему запрещать «Черную луну». Пусть поет. Хер с ним. Я за справедливость, а лишать его старых песен... А то вдруг он еще начнет новые писать... Пожалеем уши! — Глеб расхохотался собственной шутке. Танин телефон снова завибрировал. — Слушаю! — произнесла она в трубку. Помолчала немного. — Глеб, это тебя, — голос у девушки был странный, но Глеб не обратил на это внимания. — Принимаю поздравления, — довольно сказал он, забирая телефон. — Слушай сюда, уродец моральный... — раздалось в трубке. — О, ответчик собственной персоной, — сказал Глеб, мгновенно меняясь в лице. Он некоторое время внимал эмоциональным репликам брата, слабо улыбаясь, а потом, ничего не отвечая, нажал отбой. — Хуй я ему разрешу «Черную луну», — подытожил он, — Пускай сначала побегает. *** Кремовый мерседес бизнес-класса остановился на Тверской вблизи сверкающего ресторана. Водитель поспешил открыть дверцу, и на асфальт шагнула изящная ножка в сетчатых чулках и на высокой шпильке. Высокая худая блондинка с розовой челкой и татуаж-бровями одернула мини-юбку. Выбираясь с сидения, она случайно коснулась ногой проема автомобиля, отмахавшего несколько километров по московским дорогам, и с досадой посмотрела на свою голень. «Опять гхрязь какая-то», — пробормотала девушка, по-украински коверкая букву «г». Из второй дверцы тем временем выбрался брюнет в белой рубашке, жилетке и татуировках на голых локтях. Под пышной прической располагался айфон, который Дима Снейк крепко прижимал к уху. — Жалко ли мне Вадима? Да ничуть! — продолжал он телефонный разговор. — Ну всё-таки столько лет вместе, «Агата», легенда... — тянула его собеседница. — Я чего звоню-то. Глеб вообще трубку берет? — Леночка, я не его секретарь, — ответил Снейк. — Щас на фоне шума надо запустить песню какую-то на Нашем. Кавер на «Агату» от «Стимфонии» в «Чартовой дюжине» на шестом месте. Когда о нём уже все забыли. «Агата» снова в тренде, этим надо пользоваться. Нам надо песню Глеба в ротацию, срочно, Дима, срочно... Снейк что-то промычал в ответ. — Вот есть такая песня, «Эвтаназия». Только ее переименовать надо. На радио запустим под названием «Своими глазами». Окей? — Это надо с Глебычам обсудить... — Ну ты директор или где? — Лена, ты его че, не знаешь? Мне его истерики не нужны. Я ему сразу сказал, что с таким названием он похоронит единственную нормальную песню на альбоме, но он встал в позу. — Дим, ну мы договорились... *** — Феерический взлом «Чартовой дюжины»! — бодро сообщил голос радиоведущего из колонок. — Небольшая предыстория. Недавно Савеловский суд Москвы удовлетворил иск Глеба Самойлова к его брату, Вадиму Самойлову, запретив тому петь песни, написанные Глебом. Вадим Самойлов, как оказалось, был автором всего лишь десятка старых, малоизвестных композиций группы. Что не помешало ему исполнять на гастролях песни, написанные младшим братом. Глебу это терпеть надоело, братья долго судились, но в итоге суд-таки наложил запрет на исполнение песен. Так что если вы старый агатоман и надеетесь услышать любимые хиты на сцене, теперь вы сможете это сделать только на концерте Глеба Самойлова и The Matrixx. Итак, взлом «Чартовой дюжины» и сразу первое место: The Matrixx — «Своими глазами». Глаза Вадима были мутными, припухшими и покрасневшими. Привычным жестом он потянулся к бутылке, но та была пуста. Вадим поднял ее, потряс и запустил в стену, потом взялся за телефон. От Юли светился очередной пропущенный вызов. Надо было ответить хоть смской, предупредить что он в порядке, просто напился в студии и, наверное, тут же заночует. Смс удалось набрать, преодолев десяток опечаток. Буквы расплывались под пальцами, падали куда-то за пределы экрана, меняли цвета, будто хамелеон, с черного на синий, с синего на коричневый. «В порядк, ночьработаб. Люблю», — сообщение ушло. Труд над смс охладил его пыл. Звонить адвокату было бессмысленно: Вадим едва ли мог связать пару слов. Всё завтра: апелляция брату и сразу иск «Нашему радио» за клевету... Десяток малоизвестных композиций?! Запрет на песни в соавторстве?! В колонках голос Глеба пел: «не надо дряни, уже на грани...», и спрашивал, куда колоть. Вадим вспоминал, как когда-то, в прошлой жизни, он сжимал в своих пальцах шприц, а Глеб учил его искать вены. Они не использовали сгиб локтя — «запалят даже домохозяйки». В крайнем случае — заднюю сторону предплечья. А лучше в шею, под волосы, или в пах. Среди наркоманов тех лет ходила поговорка «пах открыл — открыл крышку гроба». Обоим хотелось опровергнуть её, видя в этом своеобразную лихость. Глеб однажды проявил свою смелость (или безумие) и «открыл пах» прямо на глазах Вадима. Тот обычно нюхал, потому что, в отличие от брата, не унаследовал медицинских талантов матери и был не в состоянии попасть иглой куда надо. Глеб взялся ему показать. Перед глазами всплыла сцена: кудрявый брат с взмокшим лбом и высунутым от напряжения кончиком языка прижимает пальцы к его перетянутой жгутом голени, ловит вздувшуюся под кожей синюю вену, медленно и очень аккуратно вонзает тонкую, едва видимую блестящую иглу. У него не сразу получается как надо. Вадиму больно, но интересно. Когда начался приход, Вадим потянулся к мокрому от пота и кайфа лицу брата, положил руку на его затылок и начал целовать. Брюк на них обоих уже не было, скоро не стало и нижнего белья. На паховой вене Глеба проступал вытянутый небольшой синяк, и Вадим коснулся его губами. Они ссорились, мирились, мерялись — всем, и тем самым тоже. То таили друг от друга песни, то показывали их с гордостью и страхом. Вадим помнил свою зависть и восхищение, помнил экстаз на сцене, забытье после и редкие вспышки вдохновения. Он вспоминал летний день в Екатеринбурге, когда отстраненным голосом он пел о черной Лилит, а Глеб кружился в лучах солнца и повторял, что эта песня получилась еще лучше, чем он мог вообразить, сочиняя для нее стихи. Злые слезы защипали глаза. «Это несправедливо, несправедливо!» — прохрипел Вадим. Песня по радио закончилась, началась реклама. Вадим обессиленно положил голову на руки прямо на стол, и над ним тут же закружили вертолеты, унося сознание во тьму. *** — Кто ему дал право менять название моих песен?! — злобно восклицал Глеб, меряя шагами комнату. — Вот у Димы и спроси, чего ко мне пристал?! — взвилась Татьяна. В iTunes, в Google-музыке и Яндексе, в чартах «Нашего радио» и на всех пабликах старый-новый хит Глеба был назван «Своими глазами». Глеб внимательно изучал обложку компакт-диска, опасаясь, что диверсию устроили и здесь, и всё это как-то связано с его осенним нервным обострением. Авторское название на диске осталось, только Глеб умудрился испачкать коробку чем-то черным, что никак не хотело оттираться. Название песни оказалось скрыто как раз под этим пятном и было едва различимым. — Этот мудак трубку не берет! — воскликнул Глеб. Тут же, будто в насмешку, зажужжал вибровызов: Снейк собственной персоной. Глеб сделал вид, что не заметил. — Кстати, ты слышала, что случилось с Саней Радченко? — спросил он уже гораздо спокойнее, даже почти с улыбкой. Татьяна недовольно оторвалась от планшета. — Не слышала, — буркнула она. — Он себе волосы сжег. — Специально? Глеб расхохотался. — Бля, ты мне напомнила, как Вадик себе специально поджигал волосы и однажды спалил к херам полголовы. — Зачем? — Каждый сходит с ума по-своему. Таня хмыкнула. — Притом он обожал свою шевелюру, и вместо того чтобы все постричь коротко, постриг только половину. И ходил так. Прикольно было. Так вот, Саня тоже себе сжег волосы, слава богу сам не обгорел. А его же все с молодым Вадиком путают, а Вадика, типа, со мной. Больше путать не будут. Саню жалко, он теперь под машинку и в пластырях... Телефон снова завибрировал. Взгляд Тани упал на дисплей, Глеб смутился и взял трубку. — До тебя вообще можно дозвониться? — вместо приветствия сказал Снейк. — Димыч, а скажи мне одну вещь пожалуйста. Какого хера ты изменил название песни? Снейк что-то быстро и резко говорил в ответ. — Да я... да я не говорю же... — пытался вставить Глеб, — Не, ну меня-то можно было спросить? Ладно... ладно, забили... Снейк явно не собирался «забивать», а его голос звучал из динамика так громко, что Самойлов был вынужден отодвинуть телефон от уха. Поймав скептический и усталый взгляд Тани, он взорвался. — Да заткнись уже! — взревел он в трубку. Снейк на том конце провода поперхнулся и закашлялся. Он кашлял и кашлял, и в конце концов, не прощаясь, сбросил вызов. — Так тебе и надо, мудак, — сказал Глеб, — Будто и правда сила какая-то на моей стороне... Таня закатила глаза. — Рот ты чем опять испачкал? — спросила она устало, — Ты вечно в грязи какой-то. Глеб включил фронтальную камеру и принялся грязными пальцами оттирать черный след на губах. Таня тяжело вздохнула, встала, взяла с полки жидкость для снятия лака и направилась на помощь мужу. — Ай, ну зачем так тереть? — вскрикнул Глеб. Таня отняла от его рта ватный диск, измазанный кровью из разошедшейся трещинки на губе. — Извини, — пробормотала она. Тонкие пальцы крепко держали широкие ладони, лак на ее собственных ногтях под действием жидкости наполовину слез, но пятна пепла на пальцах Глеба так и не исчезли. *** Снейк задыхался, стоя на коленях на полу, и изо всех сил старался ударить себя кулаком по спине, чтобы прекратить приступ кашля. Он хватал ртом воздух, запрокидывал покрасневшее лицо, кое-как пил воду — всё напрасно, горло казалось засыпанным сажей. Приступ не утихал почти полчаса, и Снейк уже собирался вызывать скорую, когда внезапно наступило облегчение. Растянувшись на полу кухни, мокрый и растрепанный, он прижимал руки к груди и горлу. Дыхание и сердцебиение постепенно успокаивались. Телефонный звонок заставил его, наконец, подняться. Вопреки ожиданиям, это был не Глеб. Увидев адресата, Снейк округлил глаза, схватился за смартфон и торопливо нажал прием. Он приоткрыл рот, но вместо приветствия раздалось едва слышное сипение. — Дмитрий Абдуллович, я секретарь руководителя Союз-мьюзик.... Компания приняла решение по поводу контракта, я соединю вас? Снейк ловил воздух, силясь выдавить из себя хоть звук, и в конце концов, с беззвучной гримасой досады и страдания, повесил трубку. *** — Глеб, ваша новая песня «Своими глазами» занимает первое место в чартах впервые после распада «Агаты Кристи». Вы рады? — Я спокоен. — Правда ли, что песня о смерти? — Каждый сам волен выбирать, о чем песня. Я слушателю ничего диктовать не собираюсь. — А вы сами как бы хотели умереть? Думали об этом? — Думал. Но не скажу, чтобы никакого не шокировать... «...не знал и не узнаю никогда, зачем ему нужна твоя душа...» — во время интервью на заднем фоне тихо играл «Ковер-вертолет», который вдруг резко сменился другой песней. — А можно не ставить то, что Вадик пел?! — вспылил Глеб. Пацан за пультом непонимающе на него уставился. — Песню смени, пожалуйста, — злобно бросил ему Самойлов. Зазвучал знакомый каждому россиянину припев «Сказочной тайги», и лицо Глеба посерело от злости. — Вот из-за этого я умру, — серьезно сказал он, тыча пальцем в сторону пульта. — Вот из-за этого. *** — Глеб, это Яна. Ну как какая?!.. Невеста Снейка я. На аккуратных пальчиках Яны, украшенных розовым острым маникюром, не было помолвочного кольца, но после 5 лет жизни в квартире Хакимова она стеснялась называть себя просто его девушкой. Каждый раз, когда Яна представлялась таким образом, Снейк смущался и думал о том, что в принципе можно было бы и расписаться, ничего в этом страшного нет — Глеб же расписался с Татьяной, правда, той позарез нужно было для визы в США. Яне бы и штамп в паспорте не помог — она приехала в Москву из Крыма. Сейчас они с сожителем сидели возле компьютера, перед девушкой был открыт документ с коммерческим предложением, она пересказывала его Самойлову по телефону, а потерявший голос Снейк иногда печатал на экране свои комментарии, чтобы Яна их озвучила. — ...Клип будет в ротации на МузТВ и ТНТ. И они хотят чтоб клип был под брендом «Агата Кристи», — у Яны получилось фрикативное «агхата», — Все юридические вопросы берут на себя. — Ну а Вадик чё? — спросил Глеб. — Забудь о нем, — перевела Яна с языка жеста Снейка, — Ну я так поняла, а что он сделает? Ну подаст он в суд, так там сильные юристы и связи, это может тянуться годами. — Его директор мне телефон оборвал, — сказал Глеб, «Мне тоже», напечатал Снейк. — Диме тоже, — протянула Яна. — У него тур срывается, он прислал какие-то бумаги, типа разрешение на песни, я их даже не смотрел. Обещал денег, но мне теперь не нужны его деньги. «Деньги бери», напечатал Снейк. — Не вовремя ты, Димыч, голос сорвал, — вздохнул Глеб, — Теперь придется общаться с ним самому. — Так не общайся. — Нет уж. Я хочу посмотреть, как он будет унижаться и упрашивать. Снейк сделал кислое лицо и покачал головой. — Так значит они хотят снять клип на «Эвтаназию»? — вернулся к контракту Глеб. — Какую эвтаназию? — Ну песню. — Я такой не знаю. Аааа, «Своими глазами»? Нет, про это не написано. Они хотят снять ремейк на «Опиум». — Чего?!? — Ладно, Дима говорит закругляться. Пришлем это по почте, и ты сам всё прочитаешь, окей? *** Часы показывали пол-четвертого. До визита Вадима осталось еще 30 минут, а учитывая склонность старшего Самойлова к опозданиям — час. Глеб обошел квартиру, посматривая по сторонам в поисках компрометирующих предметов, которые он не хотел показывать посторонним. Полстакана виски уже плескалось внутри, он открыл холодильник и налил еще. Вадим оказался почти пунктуален; звонок в домофон раздался в начале пятого, когда Глеб снова направлялся за помощью к стакану в попытке справиться с нарастающим волнением. Он не спеша прошел в коридор, нажал на кнопку домофона, а затем вернулся на кухню и взялся за бутылку. Вадим, появившийся в дверном проеме, выглядел угрюмым, печальным и сильно похудевшим; не забранные пряди волос падали на глаза. Он сухо кивнул Глебу, быстро пожал протянутую руку и шагнул в кухню. — Налить? Вадим мотнул головой, усаживаясь за стол. Глеб остался на ногах, вертя в руках пачку сигарет. — Ты посмотрел документы, которые я направлял? — спросил старший брат. — Нет пока. У меня по своим делам документов навалом, — щеки Глеба заалели от воспоминаний обо всем, что сулил ему новый контракт и новая «Агата Кристи». — Читай тогда сейчас, — Вадим положил на стол папку с бумагами и ручку и подвинул их в сторону брата. Тот нехотя взял в руки бумаги и начал перелистывать их. — Это что, список песен? А чего так много «Агаты»? Вадим пожал плечами и чуть растянул губы в подобии улыбки. Глеб поводил пальцами по строчкам. — «Опиума» не будет, — сообщил он, взял ручку и старательно зачеркнул название своей песни. — Как у тебя с новым альбомом? Ответа не последовало. — «Истерики» тоже. «Как на войне» не будет, — продолжал Глеб. Вадим напрягся. — Когда, ты говоришь, альбом у тебя выйдет? — Какая разница, — хрипло ответил Вадим. — Это же сет-лист? Здесь определенно не хватает песен с нового альбома, — Глеб ухмыльнулся. — Я их что, тоже у тебя утверждать должен? — огрызнулся Вадим. — «Черной луны» не будет, — сказал Глеб. Вадим побагровел. — Да ладно, я пошутил. — Хватит. Сколько ты хочешь? — Сколько ты получаешь за концерт? — спросил Глеб. — А тебе зачем? — Я хочу сумму, равную твоему гонорару, — сказал Глеб, нервным движением извлекая из пачки сигарету. Когда он решился посмотреть на брата, тот тоже возился с портсигаром. Внутри среди его привычных сигарилл оказалась пара толстых беломорин со скрученными кончиками. Клацнул колпачок зажигалки, и через несколько секунд Вадим уже глубоко затягивался, прикрыв глаза; ресницы коснулись щек. Выдохнув струйкой дым, он молча передал косяк Глебу. — Это можно рассмотреть, — сказал Вадим. — Если ты взамен даешь карт-бланш на исполнение любых песен. Глеб вцепился зубами в беломорину и сделал глубокий, долгий вдох. — Не дам, — выдохнул он. — Тогда по списку, — Вадим подтянул к себе бумаги и взял ручку, — Мне нужны «Как на войне», «Истерика» и «Опиум». — «Опиум» точно нет, — Глеб снова прижал к губам окурок, глубоко вдыхая. Столбик пепла осветился огоньком, посерел и упал на стол. Вадим забрал из пальцев брата сигарету, коснувшись их. — «Опиум» мой. Я на него сделаю ремейк и новый клип сниму, — неожиданно для самого себя озвучил Глеб. Вадим поднял брови. — Вот как, — сухо сказал он, подумал, а потом тихо и заливисто засмеялся. Глеб сначала нахмурил брови, а затем начал смеяться тоже. Косяк с марихуаной мирно дымился в руках Вадима. — Клип снимешь... — проговорил он сквозь смех. — Ага! — не переставая также смеяться, подтвердил Глеб. — Назло. — Кому назло? — Всем! Нервный смех не стихал. Листы с договором полетели на пол, Вадим сел на корточки, чтобы их поднять, но так и остался сидеть, опираясь спиной о стену и трясясь от хохота уже почти беззвучно. Глеб неловко опустился на колени и внимательно посмотрел в лицо брату. — Любые песни, кроме «Опиума», — сказал Вадим, — И я могу платить тебе гонорар, равный гонорару Радченко. — А Радченко что, уволишь? — Почему это? — Ну, он же больше не похож на меня в молодости, — серьезно произнес Глеб, и оба брата снова согнулись от смеха. Они лежали на боку на полу, лицом к лицу и внимательно разглядывали друг друга, словно не виделись долгие годы. — Об этом надо подумать, — сказал Глеб. Вадим выдохнул дым, и Глеб попытался поймать облачко ртом. Брат передал ему окурок, не выпуская сигарету из рук. Глеб затянулся, потом прикрыл глаза и сократил расстояние между их лицами, выпуская дым прямо в рот Вадима. Тот принял подарок. — Ненавижу тебя, — выдохнул он вместе с дымом. — Взаимно, — улыбнулся младший Самойлов. Кухня казалась чужой и незнакомой всякий раз, когда кто-то из них открывал глаза и заново вспоминал, где находится. Губы прижимались к губам, чтобы выдохнуть дым, снова и снова, будто в быстрых глубоких поцелуях. Ритуал растянулся во времени и разбился на множество вспышек-пробуждений, подобных пробуждению ото сна, но стрелки на часах едва отмерили десять минут. Кухню наполнял густой, пряный травянистый запах. Волшебная сигарета была выкурена. — Подпиши вот здесь, — сказал Вадим, отрываясь от губ брата, все еще лежа на боку напротив, и подвинул к нему лист бумаги. Глеб, также не вставая, черканул спиральку на том месте, куда ткнул пальцем Вадим. — Кроме «Опиума», — строго повторил Глеб. — Ладно, ладно. Потом выиграю апелляцию — заберу твой «Опиум» и сам на него ремейк сделаю, — раздраженно бросил Вадим. Глеб дернулся как от удара. — Ничего ты больше не выиграешь. Удача на моей стороне! — он хлюпнул носом и вытер его тыльной стороной ладони, на которой остались пятна сажи. — Чё это за дрянью ты меня накурил? Вставай! — шатаясь, он приподнялся и потянул брата наверх. Перед покрасневшими глазами Глеба как наяву встала освещенная прожекторами сцена и брат в окружении сотен рук, тянущихся к нему. Вадим, как тамада на празднике, бодро хлопал в ладоши, пустые глаза толпы смотрели на него с обожанием, а голодные рты пели песни, написанные когда-то Глебом. То, что было сокровенным, давно стало развлечением для публики от чужого лица, и Глебу казалось, что вместе с музыкой на поругание толпе отдан он сам. — Больше ты никогда не будешь насиловать мои песни! — крикнул он. Заставив брата подняться, Глеб за рукав потащил его с кухни в комнату и толкнул на диван. Старший Самойлов уселся поудобнее, невозмутимо достал портсигар и извлек из него свою обычную вишневую сигарету. Перед внутренним взором Глеба уже стояла другая картина — домашняя студия, где они репетировали на пике своей всесоюзной славы, и очень похожий синий диван, только грязный и засаленный. И Вадим, на публике такой самоуверенный и гордый, наедине с братом корчился от сомнений, растерянности и страха. Когда пружины дивана скрипели под ними, стоны Вадима звучали как пение, а густые, черные как смола волосы шелком текли сквозь пальцы Глеба. Сегодняшний Вадим не напоминал себя-прежнего. Даже сейчас, подавленный поражением в суде и стесненными обстоятельствами, он изо всех сил делал независимый вид, прикуривая сигарету, будто находился у себя дома. Глеб подлетел к нему и едва не запрыгнул на колени. — Ты больше не будешь меня наебывать! — крикнул он, сминая горящую сигарету в кулаке голой руки и отшвыривая ее прочь. Потребность утвердить свое безоговорочное превосходство, наложенная на опьянение и воспоминания, ударила в кровь. Злость и жажда победы обернулись жаждой плоти. Глеб повалил Вадима на диван лицом вниз и вцепился зубами в его шею за ухом. Вадим расхохотался — трава делала забавным всё вокруг. — Ты ебанулся? — спросил он и попытался сбросить с себя Глеба. — Заткнись! Глаза младшего Самойлова потемнели, а голос стал низким, скрипучим и совсем чужим. Он в два счета разделался с ремнем на собственных брюках и принялся за ремень Вадима. Тот все еще смеялся, не веря тому, что происходило, и не будучи способным ни на какую другую реакцию, кроме смеха и редких реплик о том, что младший брат сошел с ума. Смех перешел в стон боли. Немного протрезвев из-за неожиданности и шока, Вадим стал серьезно вырываться, пытаясь перевернуться и сбросить с себя брата. Глеб вцепился в его запястья с силой, которую нельзя было предположить в его теле. Глеб совсем не выглядел физически крепче, чем его старший брат, даже сейчас, когда Вадим осунулся, похудел и потерял изрядную часть жизненной энергии. Но, как ни вырывался Вадим, освободиться от железной хватки он не мог. Вскоре одурманенный мозг сдался, тело следом за ним. В конце концов, это не был их первый раз, хотя годы стерли из памяти большую часть вещей, происходивших между ними в наркотическом и гастрольном угаре. Почувствовав слабину, Глеб поднажал, и Вадим, несмотря на анестезию марихуаны, громко вскрикнул. — Можно же, чтобы не больно, — всхлипнул он. — А какой тогда смысл? — риторически ответил Глеб. — Я тебе это припомню, — прошипел Вадим, сдаваясь эффекту от каннабиса и собственным тайным, извращенным сторонам души. Вскоре Глеб почти отпустил его — Вадим остался лежать лицом вниз и только изредка стонал, цепляясь ногтями за обивку дивана. Глеб насквозь промок от пота. Ни одна женщина за последние годы ни заставляла его так стараться. Оценил ли это Вадим, неизвестно, но Глеб не дал ему шанса остаться безучастным. Утомившись, он перевернул брата на бок и продолжил двигаться, лежа позади, рукой поддерживая его эрекцию. В какой-то момент, выбиваясь из сил, он со злостью снова впился зубами в мокрую, покрасневшую шею, и Вадим кончил, протяжно и высоко застонав. Это на миг воодушевило Глеба, открывая второе дыхание. С глухим звериным рычанием он начал вбиваться с новой силой, ухватив братца за волосы и заталкивая пальцы левой руки в его рот, чтоб заглушить крики. Далее всё перемешалось: Глебу показалось, что он вылетел куда-то в параллельное пространство снов, наполненное чистой ненавистью и наслаждением. Там было упоение триумфом, чувство свободы, безнаказанности и острое ощущение скоротечности этого грандиозного мига. Придя в сознание, Глеб обнаружил себя испачканным спермой, кровью и чёрной сажей. Вадим лежал, зажмурив глаза. Глеб вытолкнул его из своих объятий и сполз с дивана. Хлопнула дверь в соседнюю комнату, металлически щелкнул замок. Вадим поднял голову. Он не пытался стучать или звать Глеба. Прошел, шатаясь, в ванную, провел там некоторое время. Затем, обнаженный, вышел на кухню и начал собирать разбросанные бумаги. Страница с подписью Глеба не пострадала во время их недопоцелуев на полу. Остальное, исчерканное и помятое, предстояло распечатать заново. Он сложил все бумаги на столе, открыл холодильник. Там обнаружился хвост селедки, кусок сыра Бри и что-то кисломолочное. Вадим в один глоток осушил бутылку с кефиром, проглотил сыр и захватил со стола печенье. «Трава возбуждает аппетит, как, впрочем, и секс», — пробормотал он себе под нос, торопливо одеваясь. Печенье перекочевало в карман брюк. Не завязав шнурки и не прощаясь с братом, Вадим хлопнул дверью.