Черный пепел

— Смотри. Она так долго не увядает... Почему каллы считаются цветами смерти? — спросила Таня. — Что? — Глеб отвел взгляд от телевизора. Цветок стоял в спальне на подоконнике в прозрачной вазе, высокий, хрупкий и тонкий. Белая чашечка была похожа на застывшую морскую волну, в воронке которой стоял обсыпанный желтой пыльцой пестик. — Я их нигде не вижу в Москве. В детстве, когда я ездила к бабушке в Ростов, они были повсюду. Я мечтала, чтобы у меня в саду росли такие же... Потом я узнала, что их называют “цветы мертвых”, — повторила Таня. — Я хочу, чтобы они украшали мою могилу, если завтра меня не станет. Взгляд ее затуманился, погрузившись в воспоминания. Глебу вдруг показалось, что он видит в их глубине блеск церковных свечей. Некстати он вспомнил о Вадиме: его карие глаза бывали такими же мечтательными и печальными, особенно по накурке. Глеб подошел к подоконнику и сунул нос в белое соцветие. — Каллы не пахнут, — сказала Таня. Это было неправдой: от цветка шел слабый, но явственный запах ладана и подвальной сырости. — Где ты взяла его? — спросил Глеб. Таня промолчала. *** Синие и белые лучи прожектора разрезали темноту сцены, звучал всё нарастающий мрачный электронный бас. Зрители загудели, приветственно вскинув руки, прошелестели аплодисменты. Вступила гитара и колонки вздрогнули, а зал взорвался радостным криком: ритм, знакомый публике уже не одно десятилетие, открыл концерт Вадима Самойлова в новом туре. “Я крашу губы гуталином, я обожаю черный цвет”, — сосредоточенно, четко и выразительно пел вокалист. Слушатели, обрадованные неожиданным хитом в самом начале концерта, радостно подпевали. В конце песни белый свет прожекторов сменился на кроваво-алый, а Вадим стал выплевывать слова почти злобно, и два скрещенных потока света казались красными крыльями за его спиной. Он исполнил “Опиум” дважды: в начале концерта, чтобы хитом разогреть и встряхнуть публику, и в конце, в блоке с другими шлягерами своей бывшей легендарной группы. Зрители были довольны. “Я Агату в 15 лет слушал, а теперь так приятно вспомнить...” — делились впечатлением выходящие из зала. “Ой, да он приезжал еще в прошлом году, а до этого Глеб”, — скептически отвечали им. Вадим ввалился в гримерку, опрокинул стакан минералки, рывком стянул с себя мокрую футболку и сразу исчез в душевой. Поток воды хлынул на его макушку, а он оперся руками о кафельную стену, с наслаждением подставляя струям голову и лицо. Встряхнул мокрыми волосами, разомкнул губы, ловя капли, открыл глаза. На его запястьях всё ещё проступали темные следы от чужих пальцев. Не как синяки, а будто сажа, которая въелась в кожу и не хотела отмываться. И сколько Вадим не тёр руки мочалкой, сколько не изводил мыла — следы не исчезли. “Синяки всё же...” — убеждал себя Вадим. А потом зарычал и ударил кулаком в кафель. Он стоял в душе долго, очень долго, вопреки привычке. Затем медленно вытирал голову полотенцем и пристально смотрел на себя в зеркало. Тот, кто еще полчаса назад был рок-звездой на сцене, искрил энергией, злостью и силой, теперь казался старым, истрепанным и донельзя уставшим. Раскрыв наружу дверь душевой, Вадим остановился на пороге и оперся о проем левой рукой. Деревянная дверь стала медленно закрываться и он ее толкнул. Дверь ударилась о стену и, отскочив, резко закрылась снова. Вадим сделал шаг назад, чтобы не получить по лбу, но пальцы его остались лежать на косяке между петель. Дверь сплющила их, хрустнув, и Вадим оглушительно заорал. В больнице скорой помощи сделали рентген — перелом кости третьей фаланги среднего пальца, отслоение ногтя и две трещины в указательном и безымянном. О гитарных соло предстояло надолго забыть. *** — Скажи им, что надо писать новый альбом, а не заново выпускать “Опиум”! Снейк не мог ничего ответить, лишь красноречиво закатывал глаза и рисовал на листке бумаги кривые смайлики с костями и черепушками. — Сейчас, когда даже “Наше радио” стало крутить “Мэтрикс”, они хотят, чтобы я вернулся к “Агате”. Нет. Не-ет. “Или согласись, или контракта не будет” — нацарапал Снейк, тихо шипя. Глеб чертыхнулся и пообещал директору припомнить его слабоволие. “Опиум” был перезаписан через неделю — украшенный модными звуковыми фишками и спетый на полтона выше, чем оригинал. Сразу же приступили к съемкам клипа. Здоровый белозубый парень с аккуратными бачками и шевелюрой в мелкие кудряшки больше напоминал солиста группы “Корни”, чем молодого Глеба Самойлова, но режиссер был доволен. — Нам нужен актер с харизмой! — говорил он. Невысокий, покрашенный в блондина, вечно в красных “конверсах” и красной жилетке — меньше всего этот парень был похож на режиссера рок-видео. “Актер с харизмой” поправил крестик на толстой золотой цепочке и почесал волосатую грудь в низком вырезе рубашки. Глеб инстинктивно взялся за свой воротник и убедился, что тот застегнут на все пуговицы. Клип начинался с небольшого музыкального фрагмента “Реквиема по мечте”. Кудрявый актер играл наивного и юного Глеба, начинающего музыканта, попавшего в зависимость от наркотиков. Кадры из прошлого перемежались выступлением группы “The Matrixx”, исполняющей в студии “Опиум”. На барабанах Снейка была изображена лигатура “АК”. Кудрявый актер тем временем бренчал на гитаре, целовался с хорошенькими девушками и выступал на сцене в окружении безликих гитаристов, завешенных волосами. Где-то на заднем плане даже появился веселый танцующий негр из старой версии клипа. Но краски постепенно сгущались: таинственный черный человек предлагал герою пакетик, в голубых глаза парнишки читался страх и волнение, и вот уже на экране шокирующим крупным планом появлялась колба шприца с кровавым облаком внутри. Лицо актера изображало экстаз, за которым следовал ужас ломки. Рука в черной кожаной перчатке снова вкладывала в трясущуюся ладонь парня белый пакет, на этот раз в обмен на стодолларовую купюру. Сам Глеб изображал этакое альтер-эго самого себя и пытался спасти музыканта. На нем была куртка со множеством застежек и пряжек; на месте сердца застежка была раскрыта и внутри виднелась алая подкладка. Лицо Самойлова украшали огромные красные смоки-айс. Из сюжета клипа не ясно было, служил ли образ нынешнего Глеба предостережением для молодого: во что он превратится, если не перестанет торчать; либо же это просто был такой своеобразный ангел-хранитель для рок-музыканта. Сценки с кудрями и гитарой сменялись изображениями шприцев и ложек, грязных комнат с телами, скрученными на полу, и, наконец, огромной язвы на сгибе локтя актера. — Публичный человек сюда колоть не будет, — сказал Глеб во время съемок, зябко обхватив себя руками. — Слишком видное место, запалят даже домохозяйки. Лучше в шею, под волосы, или в пах. Режиссер посмотрел на него совиными глазами и ничего не ответил. Глеб отвернулся и погрузился в воспоминания. Последней снимали сцену, где Самойлов тащит по полу молодую версию себя, лежащего в отключке, и вызывает для него скорую. В реальности актер был на голову выше Глеба и полтора раза шире его. Чтобы избежать комического эффекта, режиссер долго подбирал подходящие ракурсы. Глеб к этому времени вымотался настолько, что едва мог сдвинуть с места увесистого парня. В конце клипа молодой музыкант сидел в кресле в белых одеждах и смотрел на Альпы; по плечу его гладила любимая девушка. Предполагалось, что он излечился от пагубного пристрастия. В финале белые буквы на черном фоне долго и терпеливо говорили зрителю о вреде наркотиков и призывали в случае проблем обратиться в клинику. Пост-продакшен был сделан великолепно. Динамичный монтаж, крупные планы с глубиной и резкостью, стильные эффекты боке, множество цветных линз и разнообразие объективов. Качество клипа было полностью европейского уровня, чего нельзя было сказать о сюжете. — Полная лажа, — произнес Глеб, когда последняя нота перезаписанного “Опиума” отзвучала и экран ноутбука погас. — А мне понравилось, прикольно вышло, — сказала Таня, — И этот, главный, на чувака из “Корней” похож, я у них однажды интервью брала... Глеб, не дослушав, выкарабкался из-за стола и ринулся за телефоном. — Алё, Димыч, ты это видел? Слышь, не бросай трубку. Димыч! В трубке уже звучали гудки. Глеб направился на кухню за сигаретами, пепельницей и, возможно, бутылкой чего покрепче. — Если Снейк это не разрулит, я сам поеду на студию и разорву контракт. — Глеб, ну ты чо... — бухтела у него за спиной Таня. — Ты же сам хотел... — Да не хотел я. Я на это согласился только потому что этот мудак, который по недоразумению как бы мой брат, посмел снова петь мои песни, которые я запретил ему петь. И суд запретил, и мы всё подписали, а он!.. Глеб выудил из морозилки бутылку мартини и припал к горлышку. *** Столичная пресса сообщала: грандиозный юбилейный тур “Агаты Кристи” начнется в Москве в зале Stadium. Плакаты висели на заборах, стендах и в метро; на всех околомузыкальных сайтах и в соцсетях пестрели баннеры. Черный фон, белый текст, красные акценты на фото и золотой стилизованный шрифт Imperial — логотип группы. — В этом году у “Агаты Кристи” юбилей. Глеб, вы помните, как всё начиналось? — Ну, вообще-то имеется в виду юбилей альбома “Опиум”. Хотя еще в 1986, когда была группа ВИА РТФ УПИ, я уже писал свои песни, они исполняли их. Так что про юбилей это маркетинговый ход организаторов, кроме того... — Стоп, погодите, — замахала руками Елена, представитель пиар-службы Matrixx. — Вырежите это. Глеб, мы так не договаривались! — Кроме того, — с нажимом продолжил Глеб, — Моя группа называется “Зэ Мэтрикс”, а “Агата Кристи” окончила свой путь шесть лет назад. — Хаха-ха, так, ребят, снимаем заново, — крикнул режиссер, — Глеб Рудольфович, мы так по таймингу не уложимся. Начали! — В этом году у “Агаты Кристи” юбилей. Глеб, вы помните, как всё начиналось? Впервые клип был показан на Первом канале в полночь, в программе об альтернативной культуре. Припудренный и располневший Дмитрий Дибров в бабочке и лакированных туфлях витиевато рассуждал о роли протеста и индивидуальности в творчестве рок-музыкантов. Мрачный Глеб Самойлов с красным гримом вокруг глаз сидел молча. Перед эфиром Дибров налил ему рюмку коньяка и по-дружески попросил не разговаривать много, чтобы не смущать зрителей “Первого” манерой и дикцией. После демонстрации клипа массовка и журналисты принялись оживленно гадать, что же хотел сказать автор, перевыпуская 20 лет спустя один из своих главных хитов. Декаданс вне времени, вызов рафинированной современности, постмодернизм? Режиссер сообщил, что он, рожденный в 1990 году, никогда не был знаком с русским роком и оттого способен незамутненным, свежим взглядом по-новому прочесть классику. Кудрявый актер рассказал, что он, на самом деле, никогда в жизни не курил и не пьет даже в праздники. — Как же вам удалось так убедительно сыграть наркомана? — спросил кто-то. — Глеб вам рассказал, как это бывает? Самойлов молчал. “У этой сказки нет конца, ты не изменишь ничего. Накрась ресницы губной помадой...” Глеб на экране водил ладонями вокруг своих глаз, и казалось, что его грим и правда сделан губной помадой. Вскоре клип был запущен в ротацию на Муз-ТВ в урезанной, отцензуренной версии и начал набирать обороты. Кто-то с удовольствием ностальгировал. Кто-то заинтересовался благодаря мельканию песни в телевизоре — оплаченному по фиксированному прайсу, как и каждый клип отечественной группы. Через неделю старый-новый хит уже звучал по радио и во всех модных хит-парадах, где-то между Меладзе с песней “Мой брат” и певицей Ёлкой. *** — Привет, Иваново! — громко крикнул Вадим. Музыканты ударили по струнам в приветственной мелодии. Радченко выступал в толстовке с капюшоном. Прожекторы высветили небольшую толпу у сцены, кое-как хлопающую в ладоши, и темную массу людей, стоящих вдалеке по-отдельности, ленивых и неподвижных. Вадим поднял вверх руки и изобразил аплодисменты, не смыкая ладони. Из-под длинной черной рубахи виднелся гипс, сковывающий кисть левой руки. — Друзья, сегодня с нами впервые выступает новый гитарист, поприветствуем Игоря! Ну а у меня в силу обстоятельств, — он покачал поврежденной рукой, — Из инструментов только микрофон. Толпа тихо и сочувственно гудела. Вадим стоял на сцене, не зная куда деть себя. Он то начинал бегать туда-сюда, то, наоборот, замирал, как вкопанный, будто желая закрыться микрофонной стойкой. Зал не спешил давать ему поддержку. Раскачались зрители только в самом конце — блок убойных хитов действовал безотказно. Потом, за кулисами, растрепанный и бледный Вадим торопливо курил и зябко обнимал себя за плечи, хотя в помещении было очень тепло, а он уже успел сменить одежду на сухую. Марат, концертный директор группы, подошел и ободряюще хлопнул его по плечу. — Приболел я, — пожаловался Вадим. — Отдохнешь и станет легче, — ответил Марат. — Да как отдохнуть с таким графиком... — Вадим, тут такое дело. Орги прислали отказ по нескольким концертам, и нам надо менять логистику. — Когда прислали? Вчера? Ты мне заранее не мог сказать? — Да не хотел тебя расстраивать перед выступлением, — развел руками Марат. — Зато перерыв будет, хоть оклемаешься. *** — Добрый вечер, дорогие зрители! В России ужесточили наказание за хранение легких наркотиков. Новый закон — благо или вред? Дискуссию комментируют наши гости: работник полиции Петр Иванов, врач-нарколог Анна Сидорова, певец и композитор Глеб Самойлов... В гримерной Глеб провел больше часа, пока худощавая остроносая девочка готовила его и других гостей к появлению под софитами. Косметические средства самых разнообразных цветов и текстур слоями ложились на лицо Самойлова — такому количеству мейк-апа позавидовала бы и его супруга. Сначала силиконовая база для коррекции морщинок и пор, потом база для выравнивания цвета, контурирование, закрепление, антибликовая пудра, обводка бровей. Девочка-гримерша цокала языком, кривилась и бесконечно правила свою работу, заставляя Глеба мазать лицо пахучим жирным кремом. Студийный свет нещадно бил в лицо, кожа потела, за час грим подтекал и его приходилось освежать. Толстый работник полиции, сидящий на соседнем диване, непрерывно пил воду и теребил пуговицы своего воротника. Дубль шел за дублем — съемки сорокаминутной программы растянулись на четыре часа. — Глеб, вы слишком скованы, выпустите себя, — наставлял режиссер в перерывах, широко жестикулируя руками, — Говорите, комментируйте, даже перебивать не стесняйтесь. — В одних программах меня заставляют говорить, в других молчать, — буркнул Глеб. — То им дикция не нравится, то цвет лица... — А это нормально, дикция, так оно и должно быть. Мы же и приглашаем поэтому. У вас же амплуа с наркотиками связано, если так можно выразиться... “Забери меня, я больше не могу”, — писал Глеб супруге, запершись в туалете телецентра. “Завтра в студии в 12:00”, — писал Снейк. “Билеты и бронь гостиницы на почте”, — от Елены. “Маэстро, старый наркоман, развалина, гений”, — шумели в социальных сетях. *** Массивные черные колонки, микрофоны, несколько синтезаторов, огромный пульт управления, напоминающий кабину пилота, и iMac последней модели. Одна звуконепроницаемая камера для ударных, вторая — для вокала. Музыкальная студия выглядела дороже и солиднее чем все, с которыми “The Matrixx” имели дело во время своего существования. Первым на запись прибыл Валера, за ним — Снейк. С небольшим опозданием прискакала Стася в своих неизменных леггинсах и массивных белых ботинках. Глеб предсказуемо опаздывал. Когда он, наконец, появился, непринужденная болтовня музыкантов сменилась неловкой тишиной. Глеб недовольно оглядел всех присутствующих, остановив взгляд на Снейке. Выглядел Самойлов донельзя уставшим: помятый и небритый, в низко надвинутой шляпе, прикрывающей всклокоченные сальные волосы. Когда он пожимал руки коллегам, было видно, что пальцы и ногти у него грязные, будто испачканные въевшейся темно-серой сажей. Скинув верхнюю одежду, Глеб приткнулся в кресле в углу со стаканом кофе, съежился и сидел мрачно, не глядя даже в телефон. Музыканты, ожидая, когда он придет в себя, настраивали аппаратуру, хотя всё уже было давно готово — не хватало только лидера. Наконец, звукорежиссер, теряя терпение, настойчиво попросил Самойлова занять свое место с бас-гитарой. Глеб со стоном выполз из кресла. Проходя позади Снейка, он неожиданно и сильно хлопнул того по спине. “Ай!” — вскрикнул Хакимов и резко обернулся, столкнувшись со злым и хмурым взглядом вокалиста. — И давно у нас голос прорезался? — поинтересовался Глеб. — Знаешь, моя жизнь стала гораздо спокойнее, с тех пор как я перестал с тобой препираться, — откашлявшись, хрипло сообщил Снейк. — Значит, когда я просил тебя разобраться с клипом, со съемками, с передачами этими дурацкими, ты всё это время притворялся?! — Да ладно, Глеб, он недавно только начал говорить... — вступилась Стася. — Ты уволен, — Самойлов впился взглядом в директора. На дне его потемневших глаз, казалось, сверкнуло пламя. Снейк попятился. — Ты, может, забываешь, кто тебе этот контракт пробил. Мы шесть лет к этому шли, и что теперь? Кто тебя в чарты продвинул и на радио... — Я сам себя продвинул, — сказал Глеб. — Коллеги, нам предоставлена студия на один день, а материал еще не записан, — включился звукорежиссер, — Давайте отложим эмоции. — Вон отсюда, — сказал Глеб, не сводя глаз со Снейка. Когда за тем захлопнулась дверь, Глеб, казалось, в одну секунду потерял силы. Шатаясь, он дошел до угла и буквально упал в свое кресло, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Все молчали. Только Стася с любопытством наклонилась вниз. На полу, на месте, где только что стоял Глеб, остались еле видимые отпечатки его ног, похожие на обугленные следы. *** “Нет, не загадывай на звезду”, — пел из колонок уставший, хриплый, монотонный голос. Фадеев сидел у монитора, подперев полное лицо ладонью. Его очки то ползли вверх вместе с бровями, то хмуро опускались навстречу скептически поджатым губам, отчего небритый второй подбородок казался еще шире. — Ему нормальную студию дали, а он присылает демку, сделанную на айфоне? Елена, заменяющая на переговорах Снейка, сидела, опустив глаза. — Сам-то где наш герой? — спросил продюсер. Глеб в это время лежал на кровати и смотрел в потолок, Таня дремала у него под боком, а возле нее, в свою очередь, примостилась кошка. На дне голубых глаз Самойлова блестели черные бисерины зрачков. — Я хочу, чтобы ты понимала. Я вам продвижение дам, но материал-то должен быть нормальным, — говорил Фадеев. — Максим Александрович... — бормотала Лена. — Говорить тут не о чем, — оборвал продюсер. — Это мы в работу не берем. Приноси нормальную запись, а лучше не одну. — Так у нас ударника нет. — Будет вам ударник, — сказал Фадеев. — Я Глеба полжизни знаю, но если бы это был кто-то другой, я бы вас всех нахуй послал. Голос Максима был спокойным и маслянистым, не подходящим к его коротким, жестким словам; взгляд прищуренный. Толстые губы разошлись, обнажая ряд крепких белых зубов. Полная рука махнула в сторону двери — на выход. Покинув кабинет продюсера, Елена добрела до ближайшей двери уборной, повернула замок в кабинке и замерла, прикрыв глаза руками. Телефон в сумочке завибрировал. Она извлекла его со смесью страха и злости на лице, но тут же оттаяла, увидела на экране имя “Игорь”. — Как насчет ужина сегодня вечером? — предложил мужской голос в трубке после теплого приветствия. — Я думала, ты на гастролях, — сказала Лена. — А у Вадика несколько концертов отменили, я вернулся вот сегодня из Иваново. — Ааа, вот оно что. К ужину я готова, — улыбнулась менеджер. *** Жарко трещали искры. Алое пламя пожирало кислород, оставляя вместо него удушливый угарный газ и мелкий пепел, сушащий кожу. Губы в отчаянном поиске воздуха хватали золу и она оседала в горле, заполняла легкие, застилала глаза корочкой сажи. Дыхания больше не было; остался только нестерпимый жар огня и удушающий пепел. Вадим проснулся с криком, но не в поту. Его кожа была сухая, горячая и стянутая. Лицо пекло и щипало. Он выбрался из маленькой гостевой комнатки на первом этаже, где ночевал с тех пор, как вернулся от Глеба с измятыми листами договора и его рваной подписью. С женой он не ссорился, не объяснял, почему не хочет или не может находиться в просторной и светлой супружеской спальне на втором этаже. Просто завалился на небольшую одинарную кровать в комнатушке между кухней и лестницей, там и остался. И когда после неожиданного перерыва в туре вернулся домой, то снова забился в эту комнатку, как в нору, накрылся одеялом и спал весь остаток дня и большую часть ночи. До рассвета было еще три часа. В горле оставались жжение и сухость. Вадим прокашлялся, заглянул на кухню, умылся и выпил воды. Направился на крыльцо курить, но первая же затяжка вызвала резкое удушье и новый приступ кашля. Вадим раздавил сигарету в пепельнице. В комнате было затхло и холодно. Вадим собрался наверх за вторым одеялом, но передумал и просто натянул еще одну кофту сверху. Глеб иногда снился ему прежде, до решения суда. Во сне Вадим против воли вступал с ним в диалог или перепалку и наутро радовался, что это лишь сон и все глупые и резкие слова, которыми он пытался пробить глухие стены брата, не звучали на самом деле. Но в этот раз сон был иным. Глеб лежал на спине, откинув голову — обнаженный, гротескный, с торчащими волосами, весь состоящий из ломаных линий и красно-синих пятен. Вадим душил его, сидя верхом на его бедрах, жестоко и сосредоточенно. Это совсем не напоминало эротическую игру: Вадим крепко сжимал ладони, изо всех сил продавливая большие пальцы в мягкое место на шее брата, под кадыком и трахеей. Глеб был дезориентирован, он не сопротивлялся, только судорожно подергивался, и чем больше угасало сознание в его глазах, тем гуще и чернее становилась черная субстанция на руках Вадима. Сначала она покрывала лишь его кисти рук широкими грязными пятнами, они всё росли и ширились, и вот уже руки Самойлова были испачканы до локтя. Глеб закатил глаза, ни один глоток воздуха больше не мог пробиться в его легкие. Тело уже не дергалось, обмякнув, но Вадим не отпускал хватку, в страхе, что дело не будет доведено до конца. Часть его сознания бесстрастно взирала на происходящее будто со стороны. Он видел свои плечи, вздувшиеся вены на руках и шее, стиснутые зубы и тупой, остекленевший взгляд, в котором не было ничего, кроме конечной цели. Вадим замер, опустился на бок и тяжело откатился в сторону. Брат был мертв. Мир завертелся, наклонился и упал вверх тормашками. Они стояли в храме, свет солнца играл на латунной чеканке распятия, преломлялся в витражах и гас в тусклом искусственном хрустале люстры. Пел хор, монотонный голос читал панихиду. Обитый синим бархатом гроб, иконы, венки и свечи. Бесконечные ресницы Ларионовой под черной вуалью и разные люди — скорбящие, шепчущие, зевающие. Вадим склонился и положил на грудь покойного белые цветы. Один цветок упал на пол, и Татьяна подняла его. *** — Глеб, вы сами как бы хотели умереть? Думали об этом? — Думал. Но не скажу, чтобы никакого не шокировать... Повтор программы с “The Matrixx” на радио - экс-”Агатой Кристи”, как не уставал подчеркивать ведущий. Андрей Котов выключил приемник. За окном грело солнце, освещая чистые светлые стены домов на противоположной стороне улицы. Московская погода не похожа на хмурые екатеринбуржские дни, Андрей уже и забыл об этом. Он не стал вызывать такси, чтобы не лишать себя удовольствия прогуляться по широким столичным улицам. Студия Макса Фадеева располагалась на расстоянии всего одной станции метро. Стася встретила его любопытным настороженным взглядом, а Валера пожал руку, как старому товарищу. Они были шапочно знакомы, но никогда прежде не работали вместе. Невысокий, моложавый и плотный, Котов без лишних слов устроился за барабанами и занялся подгонкой установки. - Ты! Что ты тут делаешь? - были первые слова, которыми встретил своего старого коллегу Глеб, когда с привычным опозданием в полчаса оказался на студии. На шею Самойлова был намотан мягкий темно-серый шарф. Он проигнорировал протянутую руку Котова и шагнул прямиком к Валере, впиваясь в него взглядом, требуя объяснений. Аркадин не изменился в лице. Глеб резко развернулся на пятках, направляясь к ударнику, на лице Андрея мелькнула тень усмешки. - Ну что, начинаем? - нетерпеливо подал голос студийный звукорежиссер. - Глеб, ты куда? - спросила Стася в спину вокалисту. Хлопнула дверь. - Какого, извините, хуя именно он? - шипел Самойлов в трубку Елене, теребя бахрому шарфа. - Вы что, сговорились? - Глеб, о чем ты? - искренне недоумевала менеджер. “Слушай, ты же в Москве? Есть шабашка, - сказал Фадеев Котову по телефону двумя днями ранее, - Один товарищ остался без ударника. Поработаешь с ним? Клиент сложный, но я знаю, ты справишься. - Глебсон? Да ладно, - удивлялся Котов”. - Так что, Снейк не вернется? - спросил Андрей у Аркадина в курилке. - Да вернется, наверно, - пожимал плечами гитарист, - не первый раз... Я перестал понимать, чего Глеб хочет. Развалит “Матрицу” и будет на старом ездить, как Вадик... На Снейке все держится. А продюсерам нужна “Агата”. - Ну это не новость, - Котов выдохнул дым. - У меня тут был вариантик кавер-группу замутить. Молодые пацаны, вокалист лохматый как Глебсон в молодости. Только гонору... Хотим типа свое делать, а кому оно щас нужно? - А чего, у тебя тоже права на “АК”? - А то, - ухмыльнулся Котов. - Не знаю, как дальше будет, - продолжал рассуждать Валера. - Глеб на этот контракт повелся, опять имя “АК” пользует в ущерб “Матрице”. Контракт Снейк пробил, а он его грозит уволить, это нормально? У Глеба вечно все плохо, но если хорошее случится, он идет в разнос. - Я тебе говорю, всегда так было, - убежденно заявил Котов, поджигая следующую сигарету. - Его только Вадик держал в узде, точнее, они оба друг друга, там было такое садо-мазо. - Димыч рассказывал, - улыбнулся Аркадин. - Я бы не поверил, если бы не знал Диму, он не станет приукрашивать. У Самойловых все еще хуже, чем со стороны кажется... Держал в узде, ты говоришь? Значит, теперь Глебу не хватает внутреннего Вадика. И наоборот... но ты замечал что Вадик на сцене прям замашки Глеба стал копировать? - Неа. Не слежу, но не удивлен... - Мальчики, Глеб вернулся, - Стася появилась в дверях. - Мы готовы записываться. *** Надгробные плиты стояли ровными строгими рядами, холодные и торжественные. Солнце роняло блики на серовато-белый мрамор, на блестящий темный гранит, немногочисленные скульптуры плачущих ангелов и высокие деревянные кресты свежих могил. Вадим провел рукой по лакированному дереву, коснулся еловых веток у подножья креста и взрыхленной, еще не осевшей земли. Кладбище успокаивало: Вадим и дышал здесь легче, а все остальные места Москвы душили, даже дом, хотя тот стоял в поселке за городом. Вадим оказался здесь случайно; ехал неподалеку, а в голове крутились картинки из сна. Отрывистыми вспышками образ задыхающегося брата на кровати, и яркая, пугающая и подробная в каждой детали сцена похорон. Всё было как наяву, во время одной из их последних встреч на панихиде. В то время Глеб старательно избегал его и даже во время службы прятался за спинами скорбящих, держась за свою готическую куклу, а свеча в его руках бесконечно и рвано дрожала. Когда гроб закрыли и понесли прочь, лицо его стало белым, как стена храма или как цветы, что принес в тот день Вадим. Молчаливые и хмурые работники закопали гроб и воздвигли над ним крест, подле которого сейчас сидел Вадим. Он уже не присутствовал при этом, равно как и брат. Тот сбежал от разговора, наплевав на всё, а старший Самойлов не пошел за гробом, оставшись курить на крыльце, потому что после короткой перепалки гости не сводили с него глаз и тихо шептались. С тех пор прошло немного времени, но из-за вереницы событий казалось, что вечность. Дикое, нелогичное решение суда о песнях. Еще более дикая сцена дома у Глеба, о которой Вадим не мог вспоминать без содрогания и краснеющих щек. Внезапный коммерческий взлет Глеба на ремейке “Агаты”, песни в топ-чартах и телепрограммах, анонс “юбилейного” тура. “Юбилей чего?” — спрашивал себя Вадим, скрипя зубами от бессильной злости. Его собственный тур застыл на грани провала. “Разве это справедливо? Как это могло произойти?” — снова и снова повторял вслух Вадим, и под его веками дрожали прозрачные крупные капли. Только тяжелый деревянный крест да присевшая неподалеку ворона слышали его сбивчивый, безответный вопрос. *** Вдоль оконного проема, на фоне чистого, фиолетового неба медленно плыл недружелюбный шар луны. Снизу вверх и слева направо, сначала широкий, оранжевый и темный, а через пару часов плоский, холодный и светлый, лунный диск отмерял время, проведенное Глебом в кровати без сна. Репетиция шла до позднего вечера. В голове и в мобильнике Самойлова уже давно звучали песни, которых хватило бы на новый альбом, а то и не один. И вот его пальцы привычно зажимают лады баса, но мешкаются на миг, и дубль приходится писать сначала. Потом фальшивит Стася, потом торопится Валера. Один только Котов пока не косячит, и это раздражает: сам его самоуверенный вид, ухмылочка и подтянутая, крепко сбитая фигура за ударными вместо нервного и артистичного Снейка. За день удалось записать всего две демки. Глеб ушел злой, уставший, нервный, и выпитая дома бутылка вина не помогла. Помогли выпуклые розовые таблетки, купленные оптом в дежурной “торчковой” аптеке. Часть Глеб проглотил там же, остальное спрятал в карман толстовки. Медленными теплыми волнами расслабление и покой плескались в теле, и мир казался добрым и знакомым. Утром он ненадолго заснул поверхностным спутанным сном, а проснулся от всхлипываний и тихих рыданий. Щурясь из-за дневного света, растрепанный и помятый Глеб перекатился на бок и подтянул к себе плачущую Татьяну. - Ты чего? - хрипло спросил он. Таня сопела, прятала лицо в подушку, цеплялась за его руки и говорила о том, как она боится умереть, о том, что дни неотличимы друг от друга, что ничего в жизни не происходит и она - ничтожество. Глеб сначала утешал ее, как мог, гладил по голове, прижимал к горячей груди, потом просто лежал, укрывшись с головой одеялом. Татьяна, глотая слезы, ползала по полу в попытках выманить из-под кровати капризную кошку. Долго ли это продолжалось, Глеб не мог сказать. Он не выспался и кипел из-за того, что последние драгоценные минуты сна перед тем, как ехать в студию, были безнадежно убиты. “Да успокойся уже и умолкни!” - рыкнул он громко, но неразборчиво. Всхлипы Тани вскоре стихли, и Глеб вздохнул с облегчением. Кажется, они с кошкой поладили - с кухни доносился звон посуды, нетерпеливый мяв и шуршание фольги. Самойлов взялся за телефон, чтобы узнать время. На экране виднелось два пропущенных от Валеры еще со вчерашнего вечера. - Надеюсь, он не собирается пропустить день в студии, - пробормотал Глеб и тут же забыл о звонках. Он не стал завтракать, да было особо и нечем, допил кофе, заваренный Татьяной для нее одной, и натянул толстовку, вызывая одновременно такси. Привыкнув к тому, что опаздывает всегда он, Глеб был удивлен, когда застал в студии только Стасю и Котова. Ни Валеры, ни даже звукорежиссера на месте не было. “Так я и знал”, - цедил сквозь зубы Глеб, набирая номер Аркадина. - Ты где? - спросил он вместо приветствия. В трубке что-то говорили, Глеб внимательно слушал, и хмурое раздражение на его лице сменялось поочередно растерянностью, испугом и злостью. - Да причем тут Снейк! - воскликнул он наконец, и Стася с Андреем направили на него любопытные взгляды. - Почему мнение Снейка для тебя важнее, чем мое?! То есть, я имею в виду... - снова пауза, во время которой Глеб нетерпеливо кружил по студии, а потом резко остановился и закричал, - да за что я буду перед ним извиняться?! В суд? Он совсем охуел?! Две пары внимательных глаз смотрели на него с настороженным ожиданием. Глеб сунул телефон в задний карман джинс и ударил по деревянной обшивке стены. - Снейк на меня в суд подает, - сообщил он с деланой непринужденностью, но растерянность и испуг из его глаз никуда не делись. Стася удивленно выдохнула, а Котов покачал головой. - Шантажирует Валеру, - продолжал Глеб, - типа или “Мэтрикс”, или “Наив”. Отличный выбор! Он еще вчера звонил предупредить, оказывается. Кинули меня прямо во время записи альбома. Предатели, одни предатели вокруг! Спасибо, Дима... - Может, ты правда извинишься перед Снейком? - спросила Стася неуверенно. - Бесполезно, - махнул рукой Самойлов. - Если он подал заявление, никакие извинения уже не катят. - Заявление на что? - уточнила Стася. - На все. Наш договор с продюсерами на запись альбома, эфиры, концерты, типа он заключил этот контракт, а раз его нет в группе, значит, контракт не имеет силы. - Ой да ладно тебе, - возразила Стася, - Дима отходчивый. Извинись перед ним и все будет хорошо. - А тебя ведь он в группу притащил, а? - Глеб прищурился и взглянул на девушку колко и злобно. - Если я не извинюсь, то что, тоже свалишь? Стася нахмурилась и сложила руки на груди. - Давай вы решите это с Димой. Я, если что, никуда сваливать не собиралась. Она кивнула мужчинам и, подхватив с пола свой легкий кожаный рюкзачок, вышла из студии. Следом за ней удалился и Котов. Глеб остался в одиночестве, обхватил себя руками. “Я уже слышу хохот братика”, - пробормотал он. Действие вчерашних таблеток отпускало. Было одновременно и зябко и жарко, из носа текло, хотелось пить и спать. Песни для нового альбома были написаны, имя Глеба Самойлова впервые за 10 лет громко звучало на радио и ТВ, Елена не успевала ответить всем журналистам, приглашающим к участию в том или ином мероприятии. Вместо того, чтобы выстрелить в мир новыми песнями, Глеб сидел в полном одиночестве в студии, без директора, почти без группы, и даже без звукорежиссера. Новые песни так и оставались файлами mp3 на айфоне, ничуть не приблизившись к формату альбома, который ждал продюсерский центр. А шум и слава - Глеб знал об этом слишком хорошо - изменчивы и мимолетны. Сегодня на волне хайпа твой альбом ждут тысячи людей и радостно примут его любым. А завтра публика со скукой отвернется, забудет твое имя и залипнет на новый клип Шнурова. Ох уж эти алкоголики и наркоманы - забавные люди. “Не разочаруем же публику”, - пробормотал Глеб, опуская руку в карман толстовки, чтобы извлечь блистер с таблетками. Фольга привычно и сладко зашуршала под его пальцами, но ни одной пилюли в ней не оказалось. Глеб растерянно смотрел на пустую упаковку в своей ладони, пытаясь вспомнить, каким образом ему удалось разделаться с десятком таблеток за одну ночь. Память молчала. Он забыл и ключи от дома. В подъезд вошел с кем-то из соседей, в дверь квартиры долго звонил, пока не догадался нажать на ручку и толкнуть. Дверь оставалась незапертой с того времени, как он покинул свое жилище, отправляясь на студию. Что, впрочем, было для них с Татьяной привычно. Кошка кинулась ему в ноги, истошно мяукая. Таня лежала на кровати, свернувшись калачиком и накрывшись двумя одеялами. Она спала так крепко, что ни оклик Глеба, ни кошачьи вопли не заставили ее даже пошевелиться. Как был, в грязных ботинках, Глеб бросился на кровать, отшвырнул одеяло, схватил девушку за плечи. Татьяна повисла в его руках, будто сломанный манекен.