ХЛОРОВОДОРОД

***

Научись держаться подальше от самого себя, когда чувствуешь, что прямо сейчас тебя стошнит себе под ноги на чье-то обугленное тело, держись? Твоя кровь — желчь, твоя рвота — серная кислота, твоё сердце — холодный кусок окровавленного металла, поддавшийся коррозии, покрытый ржавчиной, который почему-то всё ещё болит, и ты выдыхаешь сигаретный дым прямо в лицо ботану-очкарику, с которым учился в школе когда-то, думая, как давно это было, а он, запинаясь, говорит, что врачи сделали всё возможное, а потом. Ты холодно, безразлично усмехаешься и прожигаешь сигаретой рукав его халата.

***

Утро — болезненный круговорот искажённого небытия. День — бесконечная карусель таблеток, которые ты высыпаешь горстью на письменный стол, чтобы через секунду сдохнуть, и. Вечер — ослепляющие фары подержанных машин твоих соседей, которые даже не знают, кто ты, до сих пор. Ночью ты рыдаешь, задыхаешься и кашляешь кровью, раздирая глотку в ошметки, выблевываешь всё, что накопилось в тебе за этот день, желчью извиняешься перед самим собой, когда грудь вздымается (почему ты ещё жив, господи, такие ущербные, как ты, должны дохнуть, как мухи, их даже на кладбищах хоронить не должны, понимаешь?) судорожнее и судорожнее. А потом ты просыпаешься. И всё сначала. (на самом деле, ты просто призрак, ты не нужен никому, не нужен этому миру, людям, самому себе, умри наконец-то, Господи Боже, как ты всё ещё не разворотил себе грудину, почему ты всё ещё дышишь пеплом и куришь на балконе, не встречая рассветы). Почему ты всё ещё засоряешь этот мир, ходишь по безупречно чистой земле, почему ты смеялся заливисто когда-то, почему ты появился на этот гребаный свет, неполноценный уродец, зачем ты здесь? Выдыхай пары ртути опять и опять и в который раз задыхайся от осознания собственного мертвого холодного бытия. Ты — фарфоровая статуэтка. Ты — тень человека. Ты не помнишь ни своего имени, ни возраста, ни названия кашки, которой мамочка кормила тебя в детстве, ни того, какого цвета солнышко над головой было позавчера и когда в последний раз был дождь, зато помнишь, что тридцать часов назад тебя умоляли о пощаде потенциальные трупы. Бессмысленная горечь — на языке, в голове, стекает по рукам, заползает под куртку, обвивает щиколотки, заставляет ненавидеть, чёрт.. Бессмысленная горечь, которой ты давишься прямо сейчас, пока на улице визжат сирены. Ты в последний раз улыбаешься окровавленным ртом и не понимаешь, почему всё ещё жив, ведь — не должен, по законам Вселенной! Потому что ты — ошибка. Ты — фикция. Ты — абортированный зародыш судьбы, которая не сумела воспитать тебя, как следует, и ради всего святого, ради всех богов, которых ты знаешь, ты — ошибочное суждение каждого из безликих детей, которые вскрывают вены поперечными сечениями, надеясь (зная?), что их спасут, но их-то можно вытащить, а тебя — не спасти уже, не вытащить из этой бездны, потому что ты сам — бездна, пропасть, ненависть в чистом виде, потому что ты никогда не знал и не узнаешь, что такое спасение. Ты не должен узнать. Ты не способен спасать, знаешь ли, только уничтожать окружающих тебя, только гнить в грязи сырых подвалов, ломая кисти спонтанно, просыпаясь от раздирающих барабанные перепонки криков, засыпая под них же, под скрип дверей, которыми ты прищемляешь пальцы одинаковых (господи, таких одинаковых!) людишек мысленно, и твоё спасение — ненависть, твоё спасение — мгновенная смерть, а иначе в огне твоего гнева сдохнут все вокруг, обещаю.

***

— Мамочка плохо воспитала тебя, ублюдок! Внутри меня срывается проклятая печать, когда я размахиваюсь и со всей силы ударяю кулаком в довольную мордашку этого придурка, разбивая ему скулу. Чувствуя его боль (это — упадничество), и — своё — ненормальное, запредельное удовольствие (это — мой личный трон, я забронировал твою ненависть для себя, только для себя, чёрт возьми, ненавидь меня каждой-каждой клеточкой своего гниющего (или — уже сгнившего?) тела, это — мой фетиш, моя сладость, моё личное стотысячекрылое счастье, только я должен видеть, как твоё лицо искажается от боли, только я, и). Костяшки — в егo крови, и я нарочито медленно слизываю её прямо при нём, ощущая неприятный металлический привкус на языке. Ощущая вибрацию, пульсацию, истому внутри, ощущая, как он бьется в истерике, закидывая голову назад, как кровь из рассеченной моим перстнем скулы стекает по его щеке, как он кричит, и, как в замедленной съемке, бью ещё раз. Он заходится в крике, и мои барабанные перепонки раздирает в клочья ультразвуковым матом, извергающимся из его уст, когда он грозится убить меня, выпотрошить, разорвать на части, (когда он хнычет, пронзая меня ненавидящим взглядом, заставляя вскидывать подбородок, голову задирать и смеяться неистово, прикрывая тяжёлые веки, не смотря на него воспаленными от недосыпа глазами, которые периодически разъедает кислотой). Периодически всем бывает больно. Периодически меня тянет голыми руками разрывать чью-то плоть, и, Господи, если ты существуешь, то прими во внимание, что я не умею сдерживать эти порывы. Я продолжу ненавидеть, ведь так поступают такие, как я, верно? Отверженные истощенные мрази с бесконечно-отвратительными вереницами шрамов на руках. Отверженные истощенные всё ещё дети, но лучше бы я повесился за час до нового года, до новой жизни, до нового января, чем признал бы, что я — просто изгой. Потому что я — не изгой! Не смейте считать меня таким, не смейте считать меня слабым, ведь я — самый сильный, самый сдержанный из всех лицемерных, слащавых ублюдков нашего города, ведь я — посланник небес, я здесь для того, чтобы уничтожить всё, что вытекает у вас из-под развороченной кожицы, чтобы сжечь ваши внутренности, ведь мне в нужный момент нужно просто чиркнуть спичкой, чтобы каждый из вас ползал передо мной на коленях, чтобы каждый из вас умолял меня своим слюнявым ртом не трогать его, не трогать, но я лучше ваши останки по покрытой пеплом земле разбросаю, чем дам выжить хоть одному манерному принцу, которые пальцы гнуть умеют даже лучше, чем я, (я лучше вашу кровь в пробирки соберу и буду вместо крепкого чая пить, но все вы, все когда-то сдохнете, а моей целью будет лишь не сдохнуть раньше вас). И знаете, я не умел держать себя в руках, потому что я — единственный счастливый момент в вашей никчемной жизни, я — само Провидение, я — перманентная истерика ваших родителей, нашедших истерзанные трупы своих деточек в прихожей, я — причина всех ваших бед, я — грешное наслаждение, а зачем лишать вас удовольствия лицезреть собственные кишки, если я могу помочь вам сдохнуть? Если я могу пресечь все ваши жалкие попытки выкарабкаться на поверхность одним резким движением руки, чтоб вы больше никогда не дышали моими парами ртути, потому что это — исключительно мой отравленный воздух, и на всех его не хватит, понимаете? Я — адское пламя (вы смотрите на мир пустыми глазницами). Я — шкала измерения вашей боли (вы не можете пошевелиться от страха). Я — пощечина общественного вкуса (вы учились разбивать витрины магазинов, но сейчас можете разнести вдребезги только могильную плиту). Чтобы отучить людей верить в Бога, учёные использовали маятник Фуго, если память мне не изменяет. Чтобы отучить людей верить в безоблачное будущее, я использую застывший оскал победителя на разодранном в кровь личике. И — помогает, знаете ли, потому что они, как зачарованные, даже взгляд отвести от окровавленных обломков моих зубов не могут. А я этими обломками им мысленно вены вскрываю, тромбами перекрываю, воздух в шприц набираю и — ввожу внутривенно, чтобы в конвульсиях бились, чтобы орали, голосовые связки в ошметки разрывая, как ненавидят меня. Как хотят, чтобы на их месте был я. Как представляют мою смерть, когда я наконец сдохну, чтобы на моих похоронах из горла не водку, а вино цивильно хлестать (но таких, как я, даже на кладбищах не хоронят). А я лишь от смеха надрываюсь, кровавые слёзы испачканным в их слюне платком смахивая, и закатываю глаза так, что сосуды лопаются, чувствуя запах гнили из их пастей. Потому что у каждого из них прекрасные лица, прекрасные бледные лица с проступающими на висках голубоватыми венками, потому что у каждого — взгляд надменного аристократа, и «месье, где ваши манеры?», когда с них кожу сдирают заживо, когда взрослые потные мужики толстым членом по губам водят, а они даже стонать не способны от боли — только плотно зубы стискивать, кулаки сжимать, только подыхать в подворотнях, но ни звука, ни одного крика из их уст не извергнется, потому что они же, мать его, сильные. У каждого из них — россыпь красных отметин на неприлично-идеальной коже, у каждого — термические ожоги (об их самолюбие стоит тушить сигареты, об их запястья стоит натачивать ножи), каждый — по-своему идеальное чучело времен античности (только в моей душе, только..), потому что таксидермия — это выход, потому что внешне они похожи на нетронутых временем кукол фарфоровых, а в душе у каждого из них — язвы уродливые. Потому что им не нужна лёгкая смерть. Они — катализаторы моего безумия, и я хочу выпотрошить каждого из них ещё и ещё раз, потому что (Господи Боже мой, они так прекрасны, когда у них в глотках мой член, когда они блядски стонут, когда я размашисто трахаю их, раздирая внутренности, когда.. И если бы я мог действительно плюнуть им в рожу, то обрел бы смысл жизни).