ХЛОРОВОДОРОД

***

И когда я открываю глаза — мир раскалывается надвое. Он выцветает весь я сам выцветаю вместе с ним, как старый холст безызвестного художника. Меня ломко бьёт крупной дрожью, и, когда я пытаюсь глотнуть спертый воздух, с удивлением обнаруживаю, что не могу. Он пропитан кислотой, и всё вокруг — кислотное, и кислотой плещут мне в лицо, и кислота кислота кислота я не вижу, стекает ли по стенам кровь, потому что мне блять глаза выжгло к чёрту о чем речь, но чувствую, что моя кожа — липкая. От спермы? От крови? Я просто чувствую, что в моей гортани застревают несуществующие насекомые, противно шевеля лапками, и лёгкие сгнивают вместе с ними. В них ломается осколками пережитое мною лето, и я пытаюсь засмеяться исступленным хрипом, как-то отрешенно думая, что осень я, видимо, не переживу. и если найдётся хоть кто-то кто окажется милосерден ко мне кому станет жаль полумертвое существо то сука убейте меня физически тоже потому что морально я уничтожен совсем. Сломанных надо в утиль? Душить — безжалостно ломать шеи, или простреливать лёгкие, но крови и сейчас достаточно, чтобы я захлебнулся, поэтому просто ждите и наблюдайте. Мне просто хочется не думать об этом. И — вспышкой — плечевые суставы выкручивает запястья крепко сведены за спиной я выгибаюсь ерзаю но так лишь больнее. Я широко распахиваю глаза и пытаюсь хотя бы принять положение полусидя, но всё тело будто свело параличем, и я понимаю, блять, что это достаёт почти до желудка раздирает нижнюю часть тела он до синяков вцепляется в костлявые бедра. что это теперь не забудется. Тогда было не страшно — я не соображал ничего, всё казалось затуманенным, всё сломалось к черту; я выдохнуть мог хотя бы, а сейчас — я мычу метаюсь под ним скулю тихо стараюсь содрать с себя сильные пальцы никак. А сейчас. Сейчас я просто понимаю, что больше не смогу засыпать без ощущения, что моё тело раздирает изнутри, насильно заставляя глотать толченое стекло. Что больше не смогу просыпаться без гадкого чувства, что из ануса тонкой струйкой липко вытекает кровь. Что больше не смогу пойти в душ, не думая о том, что мои щеки в сперме, и когда-то губкой попытаюсь содрать с себя кожу. И единственный способ избавиться от этого — умереть.

***

я призывно приподнимаюсь, когда он с хрустом ломает мне руку, и в пустых насекомых глазницах отражается лицо самого господа. блюющего, вскрытого, насквозь прошитого меня не существует прямо сейчас, и он, зная, что иллюзии воплощаются в реальность, просит вскрыть мою грудную клетку, когда я сломанной заводной игрушкой начинаю хрипло смеяться, перекрещиваясь восковой рукой, насквозь пробитой ржавыми гвоздями и приколоченной к кресту отдельно от меня. мне выворачивает суставы и меня куда-то утаскивает, потом подкидывает вверх и дерёт голой спиной об колючую ограду церкви, когда я прокуренно вымаливаю поджечь меня и оставить в покое хоть на секунду, и он говорит, что снисходительно может меня выкинуть совсем, но я уже мертв. я не вижу связи между собой, не вижу связи между его действиями, а мои сухожилия рвутся на петли для самоубийц, но я только киваю, разрешая выпилить мне дыру в груди и полить лёгкие мочой, потому что никогда больше не смогу дышать без этого ощущения. я сдираю лоскуты кожи с лица и молюсь. я молюсь. я молюсь, чтобы мне разрешили молиться, но крест для меня — лишь гроб, а черви уже поедают мои внутренности, поэтому я горько выплевываю: — сдохни, блять. уебок. он кислотно смеется, и кислота эта — серная — распространяется по моей обугленной коже волдырями за считанные секунды. у него есть спичка, у меня огонь во взгляде выдавленных глаз, поэтому мы идеально можем сжечь храм вместе со мной, но я — икона мученика, поэтому всё довольно логично. — сдохни, я просто хочу, чтобы ты умер. меня выламывает скользким ударом по лицу, я харкаю кровью и блюю мокрицами, а моё сердце болит. боль болит. болит так, что я весь немею и становлюсь парализованным, но болевой шок не вырубает, когда он касается холодными зубцами пилы моей груди. я не чувствую ничего, только прохладу, но слышу скрежет, потому что он не умеет делать этого, и я предлагаю показать, пока кровь пузырится на уголках рта, и он отрицательно мотает головой, кладя меня на спину и заставляя описывать небо. я говорю ему, чтобы он сдох, и он нажимает сильнее. — выродок. в его фасеточном мушином взгляде презрение, и он сам — муха, истекающая приторно сладким сиропом, но я не сдаюсь, пиная его наполовину вывернутой стопой. в плоть тут же вонзаются миллиарды игл, которые он мановением руки проворачивает другой стороной, выдирая куски мяса из моего тела. я сплевываю желудочным соком, желчно выдыхая пары ртути ему в лицо, и хохочу: — мудак. садист. ебаный мудак! он смеётся вместе со мной, цепко хватая меня пальцами за подбородок и пытаясь вырвать расшатанную челюсть, и я откровенно, не стесняясь, захлебываюсь слюной, в которой маринуются черви, твердя ему, что мне надоело играть. из меня плохая марионетка, только если за ниточки дергает не инсектофил, потому что насекомых черт во мне больше, чем в любом насекомом. я прошу его пристрелить меня или выдрать мне сердце, хаотично гладя его оголенную кожу, и почти ласково шепчу: — блядский ты моральный урод. уничтожь меня наконец-то! он наступает ногой в тяжёлом десантном ботинке на мои лёгкие, и меня отключает.

***

Я задыхаюсь прямо сейчас. Короткий промежуток времени превращается в тягучую бесконечность, я гноюсь лимфой и отслаиваюсь чешуйками больной кожи мне кажется что я кровоточащая кровь?. Зовите меня лихорадкой или лепрой или всё это на самом деле?. Я дрожу и меня трясёт я дрожь я просто сам дрожащая дрожь. Бармен — едва различимое пятно. У меня стучат зубы. Я задыхаюсь. Мне хочется заплакать, но вместо слёз из глаз может вытечь лопнувшее стекловидное тело, поэтому я сдерживаюсь. Меня ударило параличом. Меня со всех сторон облепили мошки. Я — гной. Я — труп. Он — патологоанатом. Я — свиная туша. Он — мясник. Есть ли разница между тем, кто и кого будет разделывать? Главное, что превращают в кровавую кашу мои внутренности. Я сблевываю прямо на свои джинсы, потому что сил перекатиться на другой бок уже нет. Я сблевываю обжигающей гортань кислотой, облегченно сползая по стене, и, понимая, что весь напичкан блять спермой слабохарактерный идиот нашёл способ зарабатывать деньги так теперь выкручивайся грязный, блюю ещё раз. Запачканный собственной рвотой, сломанный и симулирующий? болезненный, я выламываю сам себе пястья, сжигая глотку, и бьюсь затылком о стену, потому что не могу сделать больше ничего — безвольное тело безвольно самоуничтожается, но я, чёрт побери, всё ещё живой. всё ещё существующий. Я закрываю обожженные веки воспаленные глаза воспаляются и это больно блять я не могу больше, я закрываю их и пытаюсь задохнуться. Мои джинсы в рвоте, а внутри ползают насекомые, но я закрываю обожженные веки и проваливаюсь то ли в объятия смерти то ли в обморок то ли в сон.

***

я — сумасшедший. голова безвольно болтается на тонкой шее, и я слышу, как поёт виолончель. она проникает внутрь меня тихим плачем, заставляя зажимать уши руками, но единственное, что у меня получается сделать — коснуться пальцами мочки уха и грязно сплюнуть. вокруг меня — психоделика, внутри меня — психоделика, и если я сам не психоделичен, то это — героиновый рай одного наркомана. очень оптимистично, если бы я кололся, но единственной инъекцией за сегодня был воздух, накачанный тромбом в вену, и мне чудилось, что мою руку распирает, а потом я открыл глаза и понял, что на ней нет следов от иглы. виолончель понемногу затихает, но её заменяет истеричный визг скрипки. уши дерёт, гвоздем вбиваясь в барабанные перепонки, и эта музыка становится моим телом. мне зашивают нейлоновыми струнами рот, пытаясь перерезать шею смычком, и я огромным усилием подаюсь вперёд, падая лицом на залитый пол. в лужу спермы и крови. своей крови. за стеной кто-то приглушенно рыдает, ломающимся высоким голосом выкрикивая проклятия, и это странным образом объединяется с назойливой музыкой в ушах. я влюблен в свой суицид; мой суицид влюблен в боль, поэтому, если я доживу, то выберу самый жестокий способ самоубийства. высокие вопли женщины становятся всё более громкими, и мне кажется, что я задохнусь с зашитым ртом и сведенными за спиной руками. я — жертва маньяка-музыканта. тягуче. я — сам маньяк-музыкант. темп неторопливый, чтобы я задохнулся смертью, подавившись асфиксией, и кровь из разбитого носа залила мои ладони. темп неторопливый, но это ломает меня, ласково и нежно выжирая сердечко из груди обломками обломков зубов. чтобы меня окунули головой в формалин и я захлебнулся им. чтобы меня отравили собственной трупной гнилью. чтобы

***

Гипоксия. Мне не хватает воздуха, но я пытаюсь дышать. Ткань чужого халата шершавая, и я бессознательно комкаю подол руками. Я не поднимаю выжженных век, потому что взгляд на покрытые ссадинами руки равняется ещё одной панической атаке. Я не поднимаю выжженных век, потому что вижу сквозь них. Вижу — и знаю, что дышу пеплом и ненавистью. В помещении пахнет краской и пылью. Пылью и краской. Я теряю связь с реальностью, а голос бармена слышен глухо, словно мне заткнули уши. Я теряю связь с реальностью, давясь сигаретным дымом в воздухе. — Джерард? — я понимаю, что покачиваюсь взад-вперед, обнимая колени. Приоткрываю рот — и не могу произнести ни слова. Голосовые связки давят из себя приглушенный стон я пытаюсь говорить но горло пережато горло сломано горло сводит спазмом боли. Голосовые связки искорежены, и я весь ломаюсь на части, я весь — сплошная гематома, я весь — абцесс. Гнойники надо выдавливать. — Джерард, хоть слово. — Грег где-то вдалеке, и я чертовски рад этому, потому что боюсь. Все люди — ебаная гниль. ебаная гниль. ебаная гниль! И доверять им — практически один из способов самоубийства. Самый, блять, эффективный. Я вцепляюсь в махровую ткань чужого халата мёртвой хваткой, раскачиваясь сильнее, подобно аутистичному, и внезапно осознаю, чёрт побери, что переодевался не сам. Спину продирает болезненной дрожью, но я дергаюсь, распахивая глаза, и всхлипываю. Воздуха не хватает совершенно — я дышу хрипами, я дышу удушьем и собственным страхом, я дышу бездыханно и иррационально я вообще не дышу. Грег оказывается рядом в сию же секунду, хватая меня за плечи; я отталкиваю его ослабевшими руками пожалуйста не касайтесь меня никто никогда просто БЛЯТЬ НЕ КАСАЙТЕСЬ, обхватывая собственные колени и утыкаясь в них лбом. Плечи, наверное, мелко дрожат; бармен стоит рядом, склонив голову набок — растерянный и напуганнный —, и я хочу, чтобы он ушёл куда-то. Плевать, куда — лишь бы оставьте меня одного я УМОЛЯЮ не трогайте подальше. Он, кажется, слышит мои мольбы — отходит в сторону, хмурясь, и набирает в мобильнике чей-то номер. Меня тошнит вновь; гребанный тремор так некстати — по всему телу мурашки, а руки трясутся так, что я даже коснуться собственного лица не могу. Паническая атака накрывает с новой силой, и последнее, что я слышу перед тем, как меня утаскивает в ледяную темноту — имя «Фрэнк» из уст Грегора. ебаные игры с асфиксией.