ХЛОРОВОДОРОД

***

Горелое. Грязь и горелое. Прогорклое. Липкая вишня на губах — липкая сперма на лице, мнение отверженности — мнение марионеточного и сдохшего, осень в разодранной глотке — сигаретный дым в лёгких. Воздух пропитывается этим — в нос бьёт одеколон, но хрящи не крошатся под чьими-то пальцами, и внутренний свет — всего лишь что-то, что они называют спертым воздухом. Я зову это вшивым мирозданием. Я зову это не только Солнечной системой, я зову это Млечным Путем; я зову Млечным Путем потёки подводки, смешанной с мужским семенем, на щеках, и мне хватает этого лицемерного кивка Вселенной, будто бы соглашающейся со мной. Я сумасшедший, детки. Я питаюсь вашей ненавистью, но вы не позволяете испить больше, чем полагается, и тогда мне приходится приникать к вашим полумертвым, обескровленным губам и слизывать с уголков рта склизкую субстанцию. На вкус — никакое. Тусклое и безымянное. Я по-собачьи высовываю язык, стараясь не упустить малейшей капли; ну же, сыны и дщери блаженного и милосердного Господа нашего, ненавидите — так отдавайтесь в это! Они говорят, что, если увеличить разряд тока, сосуды в глазах полопаются, и я ослепну. разъест — и надейся, выбитыми зубами и космосом, оседающим в лёгких. щелочное. Я слеп. Я слеп, я глохну, я нем, а мой обожженный язык не различает вкусов. Когда я касаюсь чего-то, кожа на пальцах — сплошное самосожжение, — распространяет запах горелого мяса. Удушливый. ебаный окислитель. Асфиксийное насекомое — ползает по спине, лапками щекоча чувствительную кожу. Асфиксийное и ядовитое. глотай. Дайте мне слово, и из моего хриплого горла, набитого пеплом, вырвется бульканье и стоны. Я — превосходный оратор, но только если от слова «оральный», и я даже не попираю святыни, пиная иконы ногами в грязных ботинках — я поджигаю их, чтобы хоть немного согреть озябшее тело. Попросите меня согреть и вас — облить человека бензином и чиркнуть спичкой не так уж и сложно, но я не умею смеяться, когда у меня сломана шея — я не умею воспевать в отчаянном вопле имена безымянных, не умею вглядываться в лица безликих, но знаю, что вы, вероятно, более талантливы. И любое наказание для вас — смиренность. Повиновение и ссадины на стёртых коленочках. Любое наказание для вас — милость Господня. Поэтому, если не воздух — то сдавленная глотка, а кожа — в разводах грязи. Перегоревшее. В пустых глазницах свечой загорается бездумная вера в тех, кто ведёт за собой, и — наивность спасает от тех проблем, которые вы наживаете сами, но у других людей всё-таки этого дерьма больше, поэтому я бы на вашем месте оставался самостоятелен, но решения не мне принимать за вас. Просто я бы на вашем месте потушил наконец эту восковую палочку. И пламя. Едва тлеющее. Они могут отстегать вас плетками, а вы будете стойкими и мужественными, но, если вы прислушаетесь ко мне, безмозглые последователи Святынь, то больно? Так кричите! Выпевайте каждую ноту — ваше кровоточащее сопрано станет песнью времен и народов, если вы наконец сплюнете желчью на идеально начищенные ботинки. Если наконец сблеванете кусочками перемолотых в месиво органов. наивное сердцебиение — наивный пульс — наивный обмен веществ — наивное — наивное — наивное — наизнанку. Речной песок скрипит на отбеленных зубах. Головой в воду. И. Вдохни.

***

вдохни, блять, наконец-то! Я давлюсь воздухом — сплошным битым стеклом, царапающим стенки глотки — и лёгкие сводит искаженным импульсом, и глаза выдавливает изнутри. Гниющее. нам остаётся ползти ползти ползти ползти а те кто достигнет нужного места просто оттянут момент своей смерти ещё ненадолго потому что всем нам суждено ползти. Тихим хрипом. Он хорошенько прикладывает меня затылком об стену, и глаза непроизвольно закатываются. Откуда я знаю, как спастись, если сам толкаю всех в пропасть? Греши, деточка. Танцуй, пока тебе не переломали ноги. последним моим напутствием станет просьба пустить им кровь. Я отстранённо сглатываю вязкую слюну, накопившуюся во рту, и распахиваю веки, мельком всматриваясь в его расширенные зрачки. Желчное. В глазах темнеет буквально на секунду, взгляд никак не проясняется, и внезапно начинает тошнить — я вновь сглатываю, испуганно выдыхая, когда мужчина ладонью касается моей спины, пытаясь подтолкнуть, чтобы я привстал, но единственное, что я могу — сблевать. И я не делаю этого, потому что, блять, боюсь его гнева. «Клиент» сует в рот палец и, облизывая его, достаёт изо рта с характерным мерзким звуком. и. за секунду до того, как он, придерживая пальцами за бедро, медленно вводит его в меня, я начинаю орать во всю глотку. Сдирая гортань, изломанными голосовыми связками, срываясь на визг, просто кричу кричу кричу так, что воздух, кажется, вибрирует от этого крика, а потом он хватает меня за волосы и, поворачивая лицом к стене, бьёт головой об неё, разбивая нос, из которого тут же начинает течь кровь, и я, ощущая её солоноватый привкус на языке, замолкаю. «Клиент» продолжает трахать меня пальцами, особо никуда не торопясь — будто бы смакует каждый момент, и я, тихо скуля от унижения, пытаюсь сконцентрироваться не на том, насколько мне неприятно, а на чём-то чём-то чём-то. блять. Он присоединяет второй палец, и мне становится отчётливо ясно — всё, мать его. Я никогда из этого не выползу. Не отмоюсь. Синяки сойдут, физическая боль пройдёт, а это останется. Садистское. Болезненное. Невообразимое. И, ломаясь, я опускаю голову, утыкаясь лбом в стену и пытаясь дышать ровнее, зная — мне никто не поможет. Терпимо ведь — неприятно, не спорю, но терпеть можно, а воздух сгущается так, что мир вокруг выжигает каленым железом метку на мне, и это частично позволяет абстрагироваться. а ещё — тошнит и туман. и заволакивает. дымящееся. порочный, блять, ещё более порочный, что Мужчина отстраняется — я облегчённо вздыхаю, но осознание, что будет дальше, заставляет мелко трястись; он натягивает на полувставший член презерватив, плюёт на него, и вгоняет наполовину. и меня блять раздирает я становлюсь огнём меня пожирает пламя мне больно я умираю я просто чертовски сильно хочу умереть пожалуйста вот прямо сейчас ещё секунду и И я ощущаю, как этот мудак двигается во мне. я молю пожалуйста хватит сестры милосердия с небес сверните мне к черту шею умоляю просто застрелите утопите только не И я давлюсь застрявшим в горле комом. он рвёт мои внутренности меня рвёт ими мне просто нужно немного больше времени чтобы подохнуть от болевого шока мне нечем дышать мне нечем некуда я не Толчок за толчком. воздуха нет Толчок за толчком. я беззвучно молю безжалостно искусанными в кровь губами просто хватит Мужчина возбужденно хрипит, крепко вцепившись в мои бедра и начиная трахать под другим углом, и у меня буквально вываливаются глаза кишки и в горле куски пережеванных ошметков легких и пахнет кровью спермой грязью мочой и эта грязь И он что-то бормочет, ритмичными движениями подаваясь вперед. и эта грязь — я. И это застревает где-то внутри, и я не могу даже выблевать — оно навечно там. Сжирает пламенем. И даже святая инквизиция милосерднее — меня трясёт, я рыдаю уже в голос, не в силах сдерживаться; он всё-таки затыкает мне рот ладонью, со стонами удовольствия совершая размашистые фрикции, а потом я, блять, внезапно узнаю, что боль бывает белой — вспыхивает ярким пламенем, и я слепну. Последнее, что я слышу — его рваный выдох, а потом сердце перестаёт биться ровно, и я милосердно теряю сознание, обмякая под этим уебком, который с отвратительным хлюпаньем трахает моё безвольное тело, ввинчиваясь внутрь.

и воспаленное сознание искусство воспаленное сознание заставляет искусанными губами молиться потому что в падающем самолёте нет атеистов но лучше бы я умер чем