Значение слова «Семья»

— Господин… Тсунаёши в ответ неопределённо машет ладонью, словно отмахиваясь от этого титула, и чуть морщится. Он, конечно, ценил уважение, но не раболепие, которое юный маг пытался изобразить. Мальчишка, по его, Тсунаёши, меркам, не старше двадцати на вид, растерянно смотрит на него, встряв в проходе, не давая ни войти, ни выйти. Он выбит из колеи, растерян, подавлен ситуацией, но не намерен отступать. Это видно по плотно сжатым челюстям и нахмуренным бровям. Молодой человек поразительно быстро взял себя в руки. Голос его, прежде давший петуха, стал твёрдым. — К госпоже нельзя. И столько уверенности и готовности пойти на всё, что аж кончики пальцев покалывает от эманаций враждебно настроенного мальчишки. «Ох, милая, что же ты делаешь с людьми?» — Госпожа плоха, к ней нельзя, — повторяет мальчишка. Он чуть поднимает голову, откидывая светлые волосы с глаз. Смотрит волком, готовым кинуться в атаку, разве что не рычит. Ни дать ни взять — преданный пёс у ноги не господина, нет, Хозяина. Вихтенштайн покачал головой. Такая… преданность, такое самопожертвование. Мальчишка за свою госпожу кинется и в море, и в адское пламя. И всё же голос у него глухой, чуть надломленный. Как маленький скол на прекрасной вазе из горного хрусталя. Незаметная, но пальцем проведёшь — порежешься. Такое… Тсунаёши чуть усмехнулся, прикрывая глаза. Такое не заживает. Сколы остаются в душе и на теле, как глубокие раны, переросшие в шрамы. Во взгляде, в уголках губ, в привычке уходить от болезненной темы или убегать сломя голову — это как повезёт. Тсунаёши продолжает стоять, наблюдая и не спеша открывать рот. Суета, спешка — к чему это всё? Шахматноголовый любит растягивать удовольствие и агонию, отчего же должен изменить себе в этот раз? Не себя ради — Реборна. — К ней нельзя. И что-то трепетно-нежное, тревожное проросло неуверенностью и скорбью в серых глазах. Вся его искрящаяся жизнью душа — на ладони, каждая мысль о недопустимости чужого присутствия рядом с госпожой, претит. И вместе с тем надежда, что всё образуется. Да, ей станет лучше, когда-нибудь она всё же… но не сейчас, пожалуйста, не сейчас, умоляю… Тсунаёши слабо улыбается. Через силу заставляет себя это сделать, чтобы губы хоть на миг дёрнулись в подобии улыбки. Глаза его холодны и пусты, все эмоции давно уже поросли закаменелым льдом, и Вихтенштайн не жалеет. Уж лучше так, чем выжигающая изнутри ненависть или медленно выедающая тоска. Умоляю, не сейчас, не надо… Отголоски чужих эмоций воспринимаются остро, даже слишком, мальчишка сейчас похож на оголённый провод, а Вихтенштайн пытается пробраться мимо него, вымокнув перед этим в его отчаянии. Юноша под взглядом незнакомца сглатывает и опускает глаза в пол. Но хватает всего пары секунд передышки, чтобы он втянул воздух сквозь зубы и вскинул голову, избегая смотреть незнакомцу в глаза. Взгляд его застыл где-то на подбородке, на чуть искривлённых в болезненной усмешке губах. Преданный пёс у постели умирающего хозяина. Защищает последний его вздох от скверны и падальщиков. Вихтенштайн не падальщик, насчёт скверны мог бы ещё поспорить. «Ах, девочка, что же ты творишь?» Тсунаёши знает один способ убедить юношу отступить, принять тот факт, что он не посторонний в этом доме (Вихтенштайн не был здесь уже давно, не меньше пяти лет точно), но… Реборна он терпеть не может — и куда сильнее, чем что бы то ни было ещё. За небольшими исключениями, разумеется. А Реборн здесь, Тсунаёши уверен, тот в поместье Джиглио Неро обосновался прочно и давно, семья Луче для него — превыше всего. Было ли это искуплением его вины перед самой Луче и её родом или перед собственной совестью — Тсунаёши не знал и разбираться не желал. Пусть творит, что хочет, ему плевать. Ему не впервой терпеть унижение и пренебрежение, лютую ненависть и навязанную преданность. Вихтенштайн хмыкнул своим мыслям. Ага, от слова предательство. Реборн никогда не изменит привычкам и себе, не признает вину или неправоту, таков уж Лучший Мистер Реборн. В затянувшейся кисельной тишине трель девичьего голоса показалась оглушающей. — Дядюшка! Казалось, Юни спрыгнула с лестницы от нетерпения, не добежав до конца, прямо ему в руки. Вихтенштайн едва успел среагировать, поймав принцессу и прижав к себе. Та прерывисто дышала, глаза её, синие и блестящие от непролитых слёз, воззрились на него. Губы подрагивали от подступающей истерики. Но девочка не отводила взгляда, с надеждой и детской горячностью вцепившись в его плащ. Где-то позади неё дёрнулся навстречу маленькой принцессе юноша. — Тихо, тихо, ну что же ты? — Тсунаёши мягко проводит по тёмным волосам. Юни жмётся к нему как к последнему оплоту спокойствия, как маленький мотылёк к стеклу керосиновой лампы. Прячет лицо в складках тяжёлого плаща, сминает пальцами ткань. Кожа на костяшках побелела, сквозь неё видно веточки вен и чёткие контуры хрящей. Зрелище завораживает, Тсунаёши почти с трудом переводит взгляд на её лицо. Специфика работы — видеть прекрасное во всём и ни в чём. — Я здесь, принцесса, всё в порядке. И улыбается, мягко, в меру тепло, маленькая принцесса вызывала настоящую бурю в скованной льдом душе. И Тсунаёши просто не мог её скрыть, не перед племянницей. — Мама… Мама, она… — Юни говорит торопливо и тихо, в шелесте её голоса слёзы и горькая обида — на себя, на весь мир. Девочка сбивается, запинается, шумно втягивает воздух и отчаянно жмётся к чужому плечу. Мужчина терпеливо гладит её по голове и чуть покачивается, придерживая принцессу за плечи. — Всё будет хорошо. «Хорошо не будет, малышка, никогда и ни с кем. Такое только в сказках о драконах и смелых рыцарях. И только лишь.» И Юни прекрасно это понимает. Пусть ей нет и пятнадцати (да и четырнадцати пока ещё), но она умна. Умна, проницательна и, пожалуй, стара, как мир. В её глазах отражается будущее и прошлое, на вечно молодом лице застыла гримаса скорби и разочарования, ни капли детской надежды. Принцесса выросла из сказок давным-давно, если не была рождена такой, не верящей в чудные истории о любви и счастье. Проклятие судьбы, переложенное с плеч Луче на плечи Арии, а впоследствии — на неё саму. Юни знает — на ней всё и закончится. Видит, знает, принимает — Тсунаёши только догадывается. Но тем не менее принцесса боится до ужаса и подкашивающихся коленей. Тсунаёши ей тепло улыбается (он всегда так улыбается, по другому с принцессой он не умеет) и стискивает холодные потные от волнения ладошки. Девочка кивает, часто моргает и глубоко дышит, пытаясь успокоиться. Присутствие дяди облегчает ношу, всегда облегчало, чего не скажешь о его вороне. Но его она тоже любила, пусть и побаивалась. — Это Гамма, — Юни шмыгает носом и прижимается к дяде плотнее, теперь она выглядит усталой, будто разом опустошила резерв, влив все силы в одно заклинание. — Он мамин ученик. Тсунаёши кивает, принимая к сведению. До этого, в последний его визит, у малышки Арии был только Генкиши, способный иллюзионист. Великолепен в чарах и боевой магии, и уже тогда проявлял неплохие способности в трансфигурации и фехтовании. На данный момент учеников, кажется, двое, если не считать саму Юни. Об этом Гамме Вихтенштайн ничего не знал, но не испытывал опасности. Покажите того, кого он вообще боялся. Опаску — может быть, но не страх, мальчик слишком печётся о госпоже и её состоянии, а потому просто не посмеет напасть в присутствии её дочери. — А это дядюшка, — Юни оборачивается к напряжённому юноше. Тот неотрывно глядит на Вихтенштайна, молодого, моложе даже его самого, с необычным чуть загорелым лицом и пронзительными холодными глазами. — Он мамин крёстный. Лицо Гаммы сделалось удивлённым, он сам сделал шаг назад, казалось, он сейчас дышать перестанет от подскочившего в горле волнения. Если уж этот господин — крёстный госпожи Арии, то не впустить его было бы просто нельзя. Но тем не менее… Он разрывает от противоречащих друг другу констант, плотно сжимая зубы и стискивая пальцами дерево дверных косяков. — К ней… нельзя. Госпожа слишком слаба… — Гамма говорит через силу, опускает глаза. В них стоит резь, душу терзают тигриные когти. Под конец его голос сделался тихим и почти безжизненным, едва различимым от перехватившего горло бессилия. Он действительно ничего не сможет сделать. — Гамма! — Юни укоризненно вскидывается, буравит его взглядом пронзительных синих глаз. Её голос звонок и властен, по-детски обижен. Юноша тушуется под её взглядом. — Простите, принцесса, — Гамма удручённо качает головой. Юни поджимает губы и смаргивает набегающие слёзы. — Пока рано, малышка, — Тсунаёши кладёт племяннице на плечо ладонь — узкую, но тяжёлую — и слабо улыбается. Приободрить не пытается, просто въедливая привычка улыбаться везде и всегда. Дурная, нет — чёрт её разберёт, Реборна она всегда бесила — отчего же не продлить собственное удовольствие от чужого раздражения? Тсунаёши краем глаза следит за вороном на потолочной лепнине. Реборну и вправду кажется, что у Савады она… надменная, высокомерная, шипит змеиным шёпотом Аурелии: «Ничс-с-стожес-с-ство, » — и вместе с тем с надсадным кашлем пытается сказать: «Захлебнитесь своей никчёмностью так же, как я своим отчаянием». За улыбками этого мальчишки скрыто всё: Пошёл к чёрту!

Мне плевать.

Делай, что хочешь.

Что б ты сдох!

Умойся кровью и бессилием!

Поделом, по заслугам.

Даже не пытайся мной руководить, я не подчинюсь.

Не сломаюсь, сколько ни дави.

О, Реборн помнит — никогда не забудет — о том, как смотрел на него Савада, какие чувства обуревали его чернеющую душу, обращающуюся беспросветным мраком. Не сможет забыть никогда. Реборн, к сожалению, знал его недостаточно, чтобы сказать, что скрывается за взглядами и улыбками его теперешнего, не сейчас. Но раньше, много-много раньше, всё было на лбу написано крупным шрифтом на межнациональном:

Н Е Н А В И Ж У

В каждой черте заострившегося лица, в каждом коротком болезненном вдохе, неотрывном пронзительном взгляде кислотно-жёлтых больных глаз. Сложно сказать, жалеет ли он о содеянном. Реборн неопределённо вскидывает голову и мысленно поджимает губы. В поместье Неро он никогда не обращался. Не смел марать память о Луче своим присутствием в этих стенах, посреди увитых диким виноградом колонн и садов с застывшими во времени жемчужно-серыми анемонами. Как и он сам. Ворон распахивает крылья и пикирует хозяину на плечо, до крови впиваясь когтями в кожу. Тсунаёши это, казалось, не доставило ни малейшего беспокойства. Он научился терпеть.

Душевная боль в сотни раз сильнее.

Гамма покорно отходит в сторону, оказываясь ближе к маленькой госпоже. Он напряжённо следит за дядюшкой, кладя свою ладонь туда, где ещё пару мгновений назад была узкая ладонь некроманта. Помимо мольбы в его тёмных глазах Вихтенштайн видит предупреждение. Только дай повод, мне будет плевать, кто ты такой. Тсунаёши горько усмехается, наблюдая за больным и решительным взглядом тёмных глаз. «Что же ты делаешь, малышка? Что же ты творишь?»

***

Тсунаёши сглатывает тяжёлый ком в горле, ему кажется, будто в глотку ему кто-то напихал проржавевших насквозь гвоздей, раздирающих кожу и хрящи. Он медлит, прежде чем пройти дальше чуть вытянутого «коридора» при комнате Арии. Лёгкие, невесомые жемчужные портьеры, тёмно-серый ковёр с коротким жёстким ворсом, берущий начало почти от самых дверей, на фоне тёмного паркета. Тсунаёши медлит, не решаясь пройти дальше, оглядывая обои и панели из светлого дерева. Делает несколько глубоких вдохов, призывая себя к спокойствию и хладнокровию. Берёт себя в руки и делает пару шагов по узкому коридорчику без дверей впереди, вместо которых лишь шторы с вышитыми на них серебряными лозами дикого винограда. Ария без ума от винограда и вина, Луче — от диких лоз с багрово-зелёными листьями. Под пальцами растекается шёлк портьер, Тсунаёши едва ли отвлекается на мягкое касание к коже, находясь целиком и полностью во власти будоражащей кровь картины. — Здравствуй, дядя. У Тсунаёши спёрло дыхание. Ария улыбается. Легко и светло, так умеет только она. Когда-то так улыбалась её мать. Безмятежно и искренне, плевать на слёзы и смертельную бледность, плевать на горе, раздирающее грудь кислотой. Ария будет улыбаться так же светло и так же мягко, как умеют лишь Джиглио Неро. — Здравствуй, дорогая… Вихтенштайн с замиранием сердца глядит на крестницу. Выцветшая фотокарточка, выгоревшая почти до основания. Тсунаёши просто не может заставить себя сделать хоть шаг, хоть один-единственный вдох. Ария будто считывает его, без слов понимает прекрасно. Она улыбается чуть шире, словно усмехается. Мягко, по-матерински. Её кожа подобна мелу, который припорошил мягкую персиковую кожуру, оставив неизгладимый нестираемый след. А глаза, синие, такие же яркие, как и прежде, глядят насмешливо и лукаво. «Что ты творишь, малышка…» — Всё в порядке, дядя, — Ария чуть щурится и смещается на подушках, чтобы было удобнее разговаривать с крёстным. Вихтенштайн сминает пальцами рукава угольно-чёрной рубашки, скрытой под такого же цвета плащом. — Кавахира был любезен, у тебя ещё есть время. Тсунаёши надломанно усмехается. — Конечно, дорогая, — он чуть кланяется и всё же заставляет себя сделать пару шагов навстречу. Ария прикрывает глаза. Ворон молча улетает в открытое окно, не желая смотреть.

***

Генрих покачивает в нервном жесте ногой, закинутой на другую, и неосознанно сминает в пальцах письмо. Бьянки за его спиной мягко фыркает и откидывает волосы за плечи. Когда Тсунаёши отбыл из Хогвартса, Велено нашла его и притащила сюда, всучив в руки адресованное отцу письмо. — Почитай, дорогуша, тебе будет полезно. На её игривый тон Вихтенштайн не обратил ровным счётом никакого внимания, её привычку говорить обольстительным голосом и вместе с тем с ядовитой подоплекой знали все в Ловушке. Многие уже давно перестали даже просто заострять на этом внимание, кроме Хаято, разумеется. И вот, Генрих держит в руках письмо, где чёрным по белому тётя Ария сообщает о том, что отцу не следует делать. В том числе и о его, Генри, судьбе. В общем-то, он что-то такое предполагал. Вместе с прочитанным у него, казалось, отлегло от сердца. Уж тётя точно знала Тсунаёши поболе его и просто не могла ошибиться. — Радуешься? — Бьянки улыбается (скорее, усмехается, но без злобы или чего-то подобного) и подпирает бедром подлокотник дивана. — Не то чтобы… — тем не менее с облегчением произносит юноша, вместе с тем выдыхая. Выталкивая застывший в лёгких воздух. Ему действительно стало легче, отец в последнее время стал слишком… отдаляться. Виной тому было преподавание в школе или желание не ранить его, Генри, чувства — он не знал. — Твой отец весьма… сложный человек, — аккуратно подбирая слова, Бьянки всё же решила устроиться на сидении дивана. Руки она сложила под грудью, придерживая локти ладонями в мнимых объятиях. Генрих с лёгкостью оторвался от её бюста, открытого в вырезе блузы, который привлёк внимание, колыхнувшись при глубоком вдохе; чары этой ведьмы на него действовали. Вихтенштайн хмыкнул и небрежно кинул письмо на столик, откинувшись на спинку дивана. Выглядел он расслабленным, даже слишком для того, кто на днях может начать проходить испытание. Или завалить, хмыкнула Велено. — Сложный, как же, — буркнул он, скорее, самому себе, нежели в ответ на реплику Велено. Та мягко улыбнулась. — Ты ревнуешь? — с весельем в голосе проговорила она, чуть подавшись к нему. Её глаза лукаво сощурились. — Что? — возмущённо вскинулся юноша, хмуря брови и кривя губы в неприязненной гримасе. — Не говори ерунды, тебе заняться нечем? — зачастил он, бестолково замахав ладонями в воздухе. Малыш Генри всегда так делал, стоило только затронуть щепетильную тему. Бьянки улыбнулась, взгляд её смягчился и прошёлся по всему Гериху. До отцовской выдержки ему ещё очень и очень далеко. — Ревнуешь, — со знанием дела произнесла она и поднялась. Бьянки была спокойна, не пыталась ни на что намекнуть или посеять корни сомнения — просто констатировала факт. Девушка кивнула ему как бы на прощание и, повиливая бёдрами, направилась прочь. — А у меня действительно есть дела, — на пути в комнату Сириуса произнесла отравительница, снова откидывая волосы за плечи. Она даже не обернулась, хотя явно хотела посмотреть на его реакцию, но сдержалась по какой-то причине. — И тебе советую заняться своими. — Чёртова кошка, — едва слышно пробурчал Вихтенштайн ей вслед, проследив за тем, как Велено скрывается за дверью с весёлым смешком, явно расслышав его последнюю реплику. «Я не из кошачьих, малыш.» Но ему действительно нужно было заниматься. Конечно, многое у отца в обучении базировалось на самообучении, он придерживался политики невмешательства. Мол, не учишь — твои проблемы. Однако он всё же проверял знания во многих областях, а конкретно в этой была основная загвоздка. Некромантию здесь абы как не поучишь, это не Ловушка, где никто не суёт нос не в своё дело, да и книг из отцовской библиотеки нет под рукой. Только то, что Генрих догадался прихватить с собой и что потом ему принёс отец. А приближение к тому-самому-дню только нервировало и пугало, не давая сосредоточиться даже на банальной трансфигурации неживого в неживое. Генрих на пробу поманил пальцами и в подсвечниках, отозвавшись на его магию, вспыхнули свечи. Тонкие языки желтоватого огня потянулись к потолку, но тут же приняли естественные для них формы, не вытягиваясь в тонкие светящиеся нити. Юноша вздохнул и перевёл дыхание, магия всё же слушалась. Сейчас был тот самый момент, когда она перестала взбрыкиваться. Долго ли ещё продлиться затишье перед бурей, он не знал, пусть очень этого желал.