Значение слова «Семья»

Тсунаёши перебирает чуть вьющиеся прядки волос в чёлке и размышляет о грядущих событиях. Хаято отправился в Италию в ближайший час, только-только покинув барьер над школой, а Бьянки осталась с Блэком. Всё же медиком была именно она, а Хаято — у неё на подхвате, пусть магии и умений в нём было побольше, дара, увы, у оборотня было с кошачьи слёзы. Он больше в зельях любил копаться и перебирать травы с мягкими ненавязчивыми запахами, это доставляло ему особое удовольствие и умиротворение. Но Бьянки всегда предоставляет брату ведущую роль, оставаясь за его плечом. Хибари снова впорхнул в окно и пристроился на подоконнике, настороженно вытянув шею. Обращаться он не спешил, как и тревожить отца, замер только в одной позе, тревожно подёргивая носом. Вернулся он гораздо раньше, чем прибыли Хаято с Бьянки, но не стал показывать себя, с интересом наблюдая за жизнью вне стен Ловушки. По миру его пускали редко, удавалось нечасто разглядеть всё в деталях, да и отец отпускал его ближе к вечеру, когда большая часть людей давно в своих домах занимается своими делами. Значительную часть своей жизни Кёя провёл в изоляции от всего мира, контактируя лишь с редкими учениками отца и отправляясь по срочным поручениям. Конечно же, к вампирам до сих пор отношение весьма своеобразное, но раньше, всего пару сотен лет назад, само упоминание кровопийцы приводило народ в истерику, что уж говорить о появлении на всеобщее обозрение, и тогда подобные меры предосторожности были самыми действенными. Единственными моментами отлучек из Ловушки были дни охоты, как принято было называть у вампиров; Мукуро пренебрежительно бросал — кормёжка, за что — естественно — получал от Тсунаёши. Кёя бы никогда не сказал, что отцовская паранойя и маниакальное желание оберегать что-то от всего мира, испортили ему жизнь. В конце концов, именно он знал ровно столько же о прошлом отца, сколько знал сам Тсунаёши, поэтому понимал и принимал со всеми его опасениями и фобиями. И перенял его страх за близких, а потому намеренно не искал контактов, но не был лишён любопытства и интереса, а потому тянулся ко всему неизвестному. Несмотря на свой уже далеко не юный — по его меркам — возраст, Кёя оставался любопытным. Замкнутым, необщительным, отделывающимся всего парой коротких реплик, но по-детски любопытным. Он мог быть мягким, но… часто об этом забывал, не соизмеряя свои силы с требуемым минимумом. А потому был непомерно жёстким и прямолинейным, ложь для него была наравне с нарушением кодекса чести, который стал основой его жизни. Честность и искренность, ни капли лжи и полное доверие. Тсунаёши ценил эти качества, знания об этом впитывались вместе с кровью, но отравлялись нелёгким тёмным прошлым. Вихтенштайн никогда об этом ни с кем не говорил ни разу в жизни, похоронив где-то внутри себя под тоннами ненависти и глухого отчаяния. Но не смог утаить от одного-единственного существа, по глупости передав все свои знания с кровью. Кёя не знает точно, но почти уверен, что из-за горькой застарелой отравы воспринял эти качества как установку для развития своего характера. Угодить отцу и не теребить его прошлое… удивительно тактичное решение, определившее его судьбу. Его, прямолинейного и чрезмерно честного молчуна, открывающего рот лишь в присутствии отца. — Не маячь в проходе, — со вздохом произнёс Вихтенштайн, на какой-то миг поглядев прямо на летучую мышь. Кёя приосанился, перебрав коготками на крыльях, и спикировал на пол. Тсунаёши прикрыл глаза, чтобы не видеть метаморфозы. Хватило и доли секунды, только моргнуть. — Люди здесь… странные, — Хибари кивнул отцу и пристроился на диванчике, на котором когда-то сидел Сириус. Вампир чуть поморщил нос от едкого псиного запаха, но в целом остался беспристрастен. Всё же тема хогвартских студентов волновала его куда больше, чем присутствие псины или Хаято. — Это из-за большого их количества? Вихтенштайн в ответ тонко улыбнулся. Порой Кёя вёл себя, как ребёнок, задавая глупые вопросы. Но Тсунаёши было врадость на них отвечать, утолять жажду знаний своего подопечного. А ещё у вампира была чистейшая в мире душа. Наверное, поэтому с ним Тсунаёши и любил проводить время больше всего. Он всегда был ценителем прекрасного и искреннего, хотя сам уже никогда таковым быть не сможет. Хлебнув отравленного вина, невозможно не отравиться.

***

Разговор с Кёей придал сил. Вампир был отдушиной Тсунаёши наравне с Мукуро. Немногие знали его так, как они, его старшие подопечные. Одни из тех, кого Вихтенштайн ещё мог так называть, кто знал о нём практически всё. И если Мукуро был более самостоятельным и в опеке не нуждался, Кёя часто лез под руку за какой-нибудь историей и желанием попасть под родительскую ласку. Тсунаёши никогда не верил в россказни о кровососах без чувств и эмоций. Он хмурится, прикладывая ладони к губам, и глядит на лежащее перед ним кольцо. Его собственное, главенствующее. И чувствует, как его снова уносит в далёкие воспоминания о Джотто и Деймоне. После — о последующих учениках, о залитом кровью с ног до головы мальчишке с вороном на плече, о тёплом комочке, сразу же цапнувшем его за палец, и о печальных тёмных глазах Фонга, наполненных отчаянием и бесконечной любовью. Затем вспоминается резня, устроенная Мукуро, снова залитым кровью, и экзамен Люциуса. Мысли перескакивают на другую волну, на передний план выходит Генри. Замёрзший худой мальчишка на пороге какого-то дома, сиротка без роду и племени, забитый жизнью зверёк, едва не лишившийся дыхания. Генрих фон Вихтенштайн. Генрих Певерелл. Гарри Поттер. Что делать с этим… Тсунаёши давно наметил планы на будущее, но оно, как известно, непостоянно и весьма шатко. Ещё Луче отзывалась о временных нитях как о тонкой паутинке, где каждое движение порождает новую нить или безвозвратно рвёт другие. О наставнице Вихтенштайн вспоминает с любовью. Эта женщина заменила ему мать, неудивительно, что он стал дядей для Арии, принял роль крёстного и продолжает поддерживать отношения с семьёй, которая стала причиной его главной проблемы. И трудно винить неповинного, когда виновный едко скалится за твоим плечом. Кёя улетел с посланием Мукуро не высовываться, лишний раз не лезть на рожон. В мире ходят волнения насчёт некромантов и чёрных магов, большая часть тёмных — по вине некого англичанина с непомерными амбициями — теперь спешно ограничивает круг общения и уходит в тень. Некоторые — здраво опасаясь, другие — для перестраховки, иные — вслед за большинством, особо не веря. Жизнь научила Тсунаёши перестраховываться сотни раз, пока опасность не минует. Мукуро он дорожил, терять его из-за давно свершившегося возмездия было бы страшнейшей его ошибкой. Студенты на парах тихие и покорные, ему удавалось обуздать гормонально нестабильную толпу по прошествии времени, взять в узду юные взбалмошные умы хоть на пару часов. Его боялись, возможно, даже ненавидели — наверняка Вихтенштайн не знал. Порой он и сам себя пугался, но со временем научился примиряться с тем, что его самого извратили до неузнаваемости. Отравленное вино растекается по венам вместо крови. Реборн не появляется вообще, Тсунаёши почти счастлив, он тихо радуется этому. Реборн переживает за Арию и Юни, как когда-то переживал за Луче. Он проводит с той, которая могла бы быть его дочерью, больше времени, чем есть в сутках, днюет и ночует у её постели, Вихтенштайн знает это наверняка. Реборн слепой настолько, что не видит ненависти, застилающей глаза, и падает в пропасть собственной чёрной души всё глубже и глубже, утопает в чувстве вины и кипящей ярости, в безумии и бессилии, пожираемый последствиями собственной слепоты и глупости. Тсунаёши его совсем не жаль. Он безбожно лжёт самому себе, но в ненависти к Реборну — никогда. Он отчаянно сжимает в пальцах пустышку, чувствуя отдающийся в ладонь пульс, и слабо улыбается, глядя в потолок. Мукуро ненавидел этот его взгляд, Кёя — тоже, Фран садился рядышком и молча пялился в потолок с ним на пару, разделяя тишину и минуты слабости. Генри в такие моменты боязливо жался к его боку и обнимал тощими ручками из всех своих детских сил. Сейчас у Тсунаёши только пустышка, чужой потолок, Генри где-то в Хогвартсе и Бьянки в соседней комнате. Велено он не тревожит — та не знает и четверти, хотя посвящена во многое, да и держалась Бьянки рядом только из-за брата и признательности за оказанную поддержку. Ей плевать, она чистый прагматик, берущий от жизни если не всё, то многое. И Бьянки совершенно точно не до его проблем. С Генри Тсунаёши видеться пока не хочет. Вечер пятницы знаменуется тестом у всего седьмого курса и проверочной работой у первокурсников с Равенкло. Студенты с опаской глядят на преподавателя, не сводят с него глаз, пока Тсунаёши объясняет, как заполнять бланки, теребят рукава, выдавая нахождение большинства шпаргалок. Не потребуется даже бровью лишний раз дёргать, чтобы бумажки, заполненные мелким убористым почерком, полетели к его столу и сложились в стопку. Лишь показательно взмахнуть рукой, силой выдёргивая подсказки из чужих рукавов и карманов. Многие — почти все — заметно нервничают. Сейчас Гриффиндор вместе со Слизерином едины в своём желании поскорее закончить экзекуцию над собственными нервами и убраться подальше к Пивзу на куличики. Тсунаёши смотрит на студентов, половина из которых от волнения завалит тест, и про себя улыбается. Он не радуется, не злорадствует, но губы чуть дёргаются, обозначая мимолётную усмешку. Когда-то у него от волнения перед наставником колени подкашивались и пальцы деревенели. Но то был Реборн. А тут всего лишь он сам. Самодур и тиран. Так, кажется, высказалась однажды смелая студентка с благородного гриффиндорского факультета. Мисс Грейнджер. Особа примечательная, Тсунаёши осматривает её, сидящую за первой партой и внимательно вслушивающуюся в его слова. Девушка имеет много достоинств, вместе с тем и много недостатков. Амбициозная, пробивная, норовистая, не умеющая отступать. Беспрекословно берущая на веру всё, что говорят взрослые, воспринимает всерьёз всё, что пишут в книгах, авторитет старших ставит выше правды, развёрнутой у неё под носом. И вместе с тем ничьё мнение, кроме своего, естественно, за истину не считает. Поэтому плюсы обращаются минусами, множась и разрастаясь. Внешние же данные — вещь сугубо личная, на этот фактор Вихтенштайн давно внимание обращает лишь в последнюю очередь. Для него в приоритете то, что скрыто от людских глаз, то, что показывает само человеческое нутро во всей своей красе и мерзости. — Если увижу хоть единую шпаргалку — жирный тролль и неделя отработок с мистером Филчем. Вам проблемы не нужны, а потому, — Тсунаёши играючи проводит по воздуху, словно жмёт подряд на клавиши рояля, и под возмущённые и удивлённые вздохи маленькие исписанные клочки пергамента летят к нему со всего класса. — Вот видите, — иронично улыбается он, складывая ладони за спиной. Шпаргалки плотно смяты в кулаке. — Уже на шанс меньше получить тролль. Если вы, конечно, хотя бы пролистали учебник и слушали то, что говорилось вам на парах. Приступаете через десять секунд. Перагаменты с бланками и тестами разлетелись по аудитории. Вихтенштайн позабавился обречёнными лицами студентов и откровенно враждебными взглядами, направленными в спину, стоило только отвернуться. Ему не привыкать, он только хмыкает — громко, отчётливо — и усаживается за преподавательский стол. — Приступайте. Студенты принялись за работу. Тсунаёши глядит на каждого не больше двух секунд. Кто-то тихо воет на задних партах, схватившись за голову, кто-то нервно грызёт кончик пера, кто-то усердно черкает на пергаменте. Тесты составлены, в основном, по тем темам и той информации, что были освещены на его занятиях. Вложить что-то новое в головы не слушающих подростков, у которых мозги «под другое заточены», практически невозможно. Пару раз Вихтенштайн упомянул, что на тестах будет то, о чём он им говорит. Кто-то слушал, разинув рот, а кто-то бессовестно спал — Тсунаёши не заставлял студентов работать на лекциях, это дело только их совести, а вот на практических занятиях буквально спускал шкуру с каждого. В вопросах точности исполнения заклинаний и заклятий он был чрезмерно дотошен и щепетилен. Любое отклонение, абсолютно случайное дёрнувшееся запястье или откровенно неправильный взмах палочкой для него становились красной тряпкой. Святого ради, вы, скорее, себя угробите, чем манекен! Не надо трясти палочкой, словно хотите вытрясти из неё сердцевину! Вы так кому-нибудь выколете глаз, мистер Уизли! Свои конвульсивные дёрганья оставьте за дверью, мне требуется чёткое движение. Взмах и двойной росчерк. Мисс Паркинсон! Где Вы услышали слово «тройной»? Кажется, я уже говорил быть осторожным, мистер Финниган. Кавахира… Мистер Лонгботтом, отведите этого несчастного к мадам Помфри. Мистер. Малфой. Мне лестно знать, что у Вас весьма гибкие запястья, но в данный момент, будьте любезны, не выворачивайте их так, будто хотите почесать палочкой изгиб локтя. И не дёргайтесь, святого ради! Рассечь воздух. Рассечь. Воздух. Какого дьявола Вы возите палочкой, будто ложкой в овсянке? Мистер Томас, я к кому обращаюсь? Луче дай мне сил, мисс Боунс, произносить заклятие надо в момент движения палочки, а не после. И разбудите мисс Аббот, будьте любезны. Росчерк должен быть быстрым и резким. Рос-черк. А не эта Ваша загогулина! Мисс Лавгуд. Отложите, будьте добры, Ваши очки и приступайте к практике. Нет, мозгошмыгов поищете как-нибудь после занятия. И выньте палочку из волос. До слёз, конечно, он пока никого не довёл, но ходил слушок об обратном. Особо чувствительная первокурсница с Равенкло, говорили, ревела полчаса, отходя от его особо грубого тона. Тсунаёши, впрочем, это особо не заботило. Это было полезной практикой, преподавание в школе. И в равной степени абсолютно бесполезно. Вихтенштайн слишком ценил тишину и дисциплину, чтобы в одночасье сорваться в Хогвартс с целой оравой неугомонных неразумных детей. Людей было слишком много, шума — ещё больше. Но слово своё Тсунаёши умел держать и делал это. Один год, ровно столько он будет преподавать, параллельно следя за тем, чтобы дементоры и Виндиче держались от детей чуть дальше обозначенных границ. В конце концов, иногда ему требовалось разнообразие и смена обстановки. Последние три сотни лет он прочно окопался в Ловушке, изредка выбираясь за пределы особняка на какие-то мероприятия и экзамены молодёжи, хотя раньше любил поколесить по миру с некромантом и вампиром за пазухой, выдавая первого за своего сводного брата, а второго за экзотического питомца. — Так и будешь весь день сидеть тут? Тсунаёши смаргивает и оборачивается на Бьянки, пристроившуюся у косяка двери, ведущей в комнату, выделенную для Сириуса. Предвещая вопрос, Велено чуть качнула головой: — Без зелий его сейчас трогать бессмысленно, ты это знаешь. Вихтенштайн кивнул и вздохнул, прикрыв глаза. Правда, сейчас он был обеспокоен вовсе не Блэком и ситуацией с Генри, с этим можно было повременить. Терять ещё одного дорогого сердцу человека было выше его сил, оттого желание ехать куда-либо пересиливало другое его желание — увидеть малышку Арию, которая давно уже не малышка. Несмотря на то, что с Джиглио Неро Тсунаёши связывали весьма неприятные и болезненные воспоминания, Арию он любил. На его глазах она делала первые шаги под озабоченное карканье Реборна, выговаривала свои первые корявые слова. Закономерное «мама» опередило внезапное «папа», вызвав умиление у Луче и гневный клёкот Реборна. И Тсунаёши искренне радовался под снисходительный смех Луче. Она в своё время полюбила его так же, как Вихтенштайн впоследствии полюбил её дочь. Но показывать это своему ворону он не собирался ни в жизнь. Бьянки больше ничего говорить не стала, только вздохнула с пониманием и присела на диван рядом. Некоторые привычки и предпочтения учителя и опекуна брата она знала, а потому разделять тишину — это что-то только их, семейное. Хаято порой тоже требовалось что-то подобное. Посидеть рядом, глядя в одну точку. Возможно, обнять или просто безмолвно поддержать одним своим присутствием. Каждый из учеников Тсунаёши перенял это от него. И тот факт, что и она входила в этот семейный круг, льстил. — Пойдём, тебе нужно поесть. Ну или чаю хотя бы попить, — Велено мягко потянула — отчасти и своего — наставника за локоть. Тсунаёши послушно встал, опустив письмо на столик. Завтра, всё завтра. С утра, на свежую голову. Весьма условно, если учитывать его бессонницу и кошмары, но крупицы сна всё равно помогали упорядочить мысли. Велено утянула его в другую комнату с небольшим обеденным столом в центре, на котором уже было две порции позднего ужина и чай. Тсунаёши предсказуемо к еде не притронулся, грея пальцы о бока полюбившейся чашки с аляпистым цветком пиона, и задумчиво глядел на керамическую кромку. — Спасибо, Бьянки, — Вихтенштайн медленно кивнул девушке и отпил немного крепкого чая, разбирая вкус каждого компонента успокаивающего сбора. Велено в ответ легко улыбнулась и скосила взгляд на пристроившуюся на спинке стула белую голубку. Тсунаёши тихо свистнул, подавая знак, что ответа не будет, и птица в одночасье выпорхнула в открытое окно. Здравствуй, дядюшка. Надеюсь, у тебя всё хорошо. Я слышала, Генри стал совсем взрослым, скоро придёт его время. И ты наверняка сделаешь всё возможное, чтобы отстранить его от себя. Не надо отдаляться, мальчик заслужил твою любовь. Не повторяй чужих ошибок, дядюшка. Уверена, дядя Реборн передал тебе мою просьбу, но не могу не написать лично. Прости, дядюшка, за все доставленные неудобства. Я не хотела бы обременять тебя заботой о Юни, но не могу оставить её одну. Тебя моя малышка запомнила хорошо, она тебе доверяет. Удивительно, насколько сильно твоё влияние на детей, даже мама восхищалась этим твоим талантом. И я не устану повторять её слова, если потребуется. Не вини его, дядюшка. Он не понимал того, что совершал. И до сих пор не понимает, ты же его знаешь лучше прочих. И мама знала, она простила его. Надеюсь, что смогу увидеть тебя лично. Я люблю тебя, дядюшка.

Песнь Ветра.