в контексте вечности

Санджи кажется, что он рассыпается — раскалывается ассиметрично и ломко, несуществующая трещина начинается где-то у линии челюсти (чуть ниже правого уха), дальше — по диагонали, проходит по горлу, рассекает лёгкие и сердце (несколько раз, вверх и вниз, криво, осколочно — чтоб верней), и идёт ниже, теряется, становится почти неощутимой; дышать выходит через раз. Луффи стоит напротив, засунув руки в карманы своей аляповатой, красной куртки, улыбается, за его плечом — знакомо-незнакомая причина, по которой Санджи не может дышать; за минуту до этой замершей мизансцены Луффи говорит: «Ребят, это мой брат» – тот наклоняет голову вбок и представляется хриплым голосом: «Эйс». Слова тяжко падают в пространство одно за другим, не касаются земли (снег вокруг падает так медленно и красиво, будто в одной из тех романтических комедий, что так любят крутить под Рождество) — так и застывают в воздухе, парят, и от них во все стороны расходятся иглы; одна из них попадает прямо в Санджи, практически в сонную артерию, и всё трескается, ломается, и Санджи парит между небом и землёй, ноги тяжелы, руки холодеют, их сводит, и Санджи зябко поводит пальцами. Когда он наконец слабо улыбается и кивает, то остальные давно болтают с Эйсом о всякой ерунде, на Луффи жалуются. Санджи видит, как медленно исчезает напряжённая складка между бровей Луффи. Надо было остаться дома, как прямоходячая водоросль (у меня тренировка, Луффи, дьявол тебя раздери, я говорил — раздраженно выплёвывал слова в трубку Зоро) или Фрэнки (у меня супэрр похмелье — постанывал он утром), но не было достаточного повода. До конца расслабиться Санджи так и не может — рука, сжимающая в кармане зажигалку, ещё очень долго дрожит. Эйс, впрочем, не обращает на него никакого внимания, и это несомненно, к лучшему. –- Часа через два они всей ватагой заваливаются в какую-то кофейню, Санджи открывает дверь, придерживает Нами за локоть, мягко говорит: «Будьте осторожны, тут скользко» - ему кажется, что Эйс прожигает его спину взглядом — и потом они пересекают границу между холодом и теплом, отцепляют метель от своих курток и отгораживаются от неё мелодичным перезвоном дверного колокольчика. Санджи стучит ботинками, стряхивает налипший на них снег; пока все толпятся у стойки, он проходит в глубину зала, падает в кресло, кожа обивки скрипит. Стоит Санджи бросить короткий, почти затравленный взгляд на Эйса, как трещина где-то между рёбрами становится глубже, основательнее, даёт трещину всё: сознание, восприятие, весь мир, и Санджи болтается где-то между миров и времён, не понимая, не ощущая. Он знает и не знает Эйса одновременно; они определённо не встречались никогда раньше, но каждый жест Эйса будто выжжен на обратной стороне век, вплавлен в память — вкраплен. Такое уже было раньше — с Луффи, с Нами, с Зоро — со всеми; Санджи знал их ещё до того, как услышал имена, и задолго до встречи, но душа его никогда не разлеталась на куски и осколки, всё было проще, легче. Родные идиоты — и судьбы их будто сплетены, ни дискомфорта, ничего. С Эйсом — иначе. Ребята возвращаются постепенно, приносят с собой запах кофе и клубничного сиропа, нежный голос Нами становится всё ближе и ближе, слова льются плавным потоком, и Санджи даже не пытается разобрать хотя бы одно из них. Под нос ему ставят картонный стакан с латте. Он моргает, смотрит непонимающе, и только потом видит смуглые пальцы, красно-белые часы на запястье; Санджи поднимает голову. — Подкупить тебя хочу, — ослепительно улыбается Эйс. – Спит Санджи с тех пор беспокойно, чутко, просыпаясь от каждого шороха. Старается найти недостающий элемент мозаики, который объяснил бы это — это всё. Ладно, окей. Он пытается убедить себя, что не сходит с ума. После знакомства с Эйсом — не первого, уверен Санджи, но то, самое первое вспомнить не может, хоть голову разбей о стены — проваливается в сон. Ему снится бескрайняя пустыня, перепоясанное тягучим словом «Арабаста». Солнце палит нещадно, но идут они почему-то днём — это какая-то особенная номинация на премию дарвина — все они: Луффи, Нами, Зоро, Усопп — и какой-то смешной оленёнок в розовом цилиндре; рюкзаки оттягивают плечи, подолы длинных рубах путаются в ногах. Ещё в наличии — прекрасная леди с голубыми волосами, верблюд и Эйс. Эйс молчит, держится в стороне и, вроде как, собирается уйти, как только сделает что-то, точнее, найдёт. (Сон прерывистый, неровный, ломкий, Санджи просыпается, когда узлистая сухая ветка бьётся о стекло; на улице ветер, холод; голова тяжела, а реальность мутна) Вечером Эйс тоже сидит поодаль на камне, Луффи с Усоппом беснуются у костра, все остальные пребывают в состоянии сдержанной радости Санджи относит Эйсу суп — тарелка горячая, почти обжигает, но меньше, чем случайно прикоснувшиеся пальцы Эйса; он мягко улыбается и благодарит. Всё то время, пока Эйс ест, Санджи сидит рядом на камне, курит и смотрит в лохматое от звёзд небо Арабасты. (Окончательно Санджи просыпается в половину четвёртого утра, и вместо далёкого света звёзд в окно пробивается лишь электрический свет фонарей) – Санджи не хочет засыпать и, по прошествии двух недель даже не пытается анализировать — нормализовать, упорядочить — все свои дурацкие сны. Там море, и оно распахнуто — расхристано, растянуто, распято на полотнище мира, с севера на юг, с запада на восток — открыто. Оно — константа вечности и незыблемости, выраженная в небывалом количестве миль (вглубь, вширь), а дальше — по нарастающей — в квадрате, в кубе, мёртвые величины — площадь, объём, отдельно — солёность вод. В реальности такого нет. Там совсем другие мёртвые величины: баллы за экзамен, оставшиеся наличные, дней до зарплаты, соцсети. С остальными Санджи не виделся уже две недели — ему кажется, что он сходит с ума. За каждым видит неизбывное полотно выдуманного (неведанного) прошлого — варианты судеб с гобелена другого мира. Звонит Луффи, всячески отговаривается — отбрехивается так неловко, что даже тупая водоросль, случайно оказавшаяся рядом, не верит и скептически хмыкает в динамик телефона. Санджи злится, посылает его к чёрту и сбрасывает звонок. Всё из-за чёртового Эйса. Санджи искренне не понимает, каких демонов тот притащил тем холодным зимним днём, загребая пушистый снег носками своих ботинок. – В голове у Санджи чёртова вселенная, он даже рисовать начал. Нет, серьёзно — чуть кривоватые карты, потому что руки дрожат, спросонья. Пиратские символы, названия кораблей, планы сражений. Череп с соломенной шляпой, листовки розыска. Посреди спины Эйса — крест из костей, череп с усами в виде полумесяца; потом — огромная дыра; кровь на серых камнях Маринфорда, улыбка на усталом лице. Санджи это не видит — знает из (?) газеты? Шорох страниц, соль — он разрывает листы, и в первый момент хочет разорвать самого себя, избороздить руки ногтями, чтоб края неровные были, и боль была другая — чтоб сердце не рвало так. И абсурдный гардероб, привносящий элемент сюрреализма — розовое платье, макияж, шиньон. И это всё летит на землю, вместе с поруганной газетой. Блокнот — а5, обложка из натуральной кожи, смешной стикер с пандой — исписан наполовину. Санджи ненавидит засыпать. Спросонья он не понимает, что реально. - Болтаться меж двух реальностей страшно, и Санджи однажды решает не спать. Совсем. Его хватает на четыре дня — по пять стаканов латте в день (чёртов латте, почему именно он — и рефреном «Подкупить тебя хочу»). Потом Санджи просто и без изысков засыпает — одна реальность ускользает, стоит неаккуратно моргнуть (или это был обморок, Санджи не знает). Но он возвращается к открытому морю, пахнущему солью, огню и газетам, вызывающим отвращение; их заголовки кричат «Огненный кулак мёртв!» - Санджи хочет сказать, что ненавидит Эйса, но что делать, если тот занимает все мысли? - Однажды он видит Эйса в метро, на соседней ленте эскалатора. Санджи едет вниз, тот — наверх. Собранные в маленький — какой-то трогательный — хвостик волосы, красные наушники и тень веселья в глазах; он увлечённо пишет что-то в своём смартфоне. Санджи его, конечно же, не окликивает. Но долго смотрит через плечо, когда разные ленты эскалатора уносят их в разные стороны.