в контексте вечности

В шумных мегаполисах не видно ночного неба — звёздного, лишь бескрайнее чёрное полотнище, расцвеченное — снизу — фонарным светом. Санджи почему-то помнит иное небо: сливающееся с тёмным морем у линии горизонта, светло-синее — от скопища звёзд; одиночных, в созвездия собранных — линией по небу разбрызганных. Тогда и дышалось легче. Сны затягивают в себя, корабельные вёсла бьют, ветер парус рвёт; реальность — сера и нормирована, в часах измерена: восьмичасовой рабочий день, девятичасовой сон, дневная смена, утренняя, вечерняя. Столько-то минут на сборы, столько-то — на путь до работы. Санджи помнит время, длящееся иначе. Пути, измеряемые в приключениях и дрожащей стрелкой компаса (не компаса — поправляет себя Санджи — логпоса). Вечность — не метафорическая. Санджи всё так же пишет сны в блокнот — от дополнительных листов пухнет, резинкой обложку перетягивает. Санджи просыпается, рассыпаясь, путаясь в простыне, как в тяжёлой королевской мантии — ненавистной и ненужной — трёх вдохов хватает, чтобы успокоиться. Надо вставать на работу. Созванивается с Луффи, пишет Нами, огрызается с Зоро по утру — кажется, неизменное, монолитное. Санджи встречает Эйса — случайно, и в то же время — слишком часто, чтобы быть случайностью. В метро, в автобусе, на улице, иной раз он приходит в Баратти, — тысяча разных вариантов — он видит Санджи — и о, Боже — улыбается, а Санджи — застывает, стремясь забыть на худший ночной кошмар — кричащие заголовки газет. «Огненный кулак Эйс — мёртв!» — забивается стеклом под кожу. Эйс цепляется за рукав пальто, под локоть поддерживает — за Санджи идёт, с Санджи говорит — и смотрит прямо в глаза. Это — самое страшное. Там Санджи видит отражение своих ночных кошмаров. Разрушенный остров, разорвавшаяся нитка алых бус и кровь на камнях. Санджи поводит головой. Эйс забивается в лёгкие сигаретным дымом: курит — он. Во снах Санджи он — огонь. Санджи видит — огонь, сжигающий армаду кораблей. Огонь, сквозь который проступают человеческие черты. Тяжёлые ботинки, ступившие на палубу. И то — как Эйс поджег сигарету. Это — отчетливее всего. Санджи будто переживает всё заново — всё то, что прошло и никогда не будет повторено. Санджи свыкается — с разговорами на бегу, с разговорами ни о чем, случайными встречами, — привыкает к ним, ждёт. Зарастают невидимые трещины в рёбрах, мир крепкими нитками схватывается. Эйс вылетает из-за угла, с ног почти сбивает, смеётся: воистину, мир тесен, желает приятного дня. Эйс ждёт на станции метро — держит в руках латте, протягивает, желает приятного дня. Эйс — везде, повсюду, дышать выходит — им. Он выторговывает у Луффи номер телефона (и Санджи действительно не хочет знать, за что!) — и пишет. О дурацких снах (в них только смерть — невыносимо море шумит— иной раз не верю, что сплю: у меня фантазии на такое не хватит). Санджи выбрасывает свой блокнот за ненадобностью. Говорит — о небе. Чувствует — на разрыв, обреченностью дышит. И почему-то ждёт, что скоро всё оборвётся. Ведь аксиома, в принципе, проста: Всё — мимолётно. Вечен — звёздный небосклон.