Слышишь, если спросят, то ты ничего не видел

Стрелки часов отбили полночь. Размазали по циферблату осколки времени. Замерзшие дороги, мерцающие звездным снегом, освещают двор, съеденный холодными ноябрями. Слава перебирает ногами, матеря все человеческое и нечеловеческое. На кой-черт он согласился? Этот Ваня доверия никогда не внушал. И шутки у него тупые. Слава трет закоченевшие ладони и думает, что если это еще одна тупая шутка, она будет последней в жизни мелкого уебка. В подворотне мелькает знакомый капюшон, и Карелин старчески выдыхает, пронзая недовольным взглядом непунктуального одноклассника. — Дядь, родители меня под домашний арест закрыли, — Ваня сияет улыбкой, щеки розами цветут, ресницы на морозе склеились. Протягивает пару смятых купюр, неловко вызволяя те из кармана. Капюшон снимает, обнажая копну блестящих волос, да и сам весь светится. Славе как-то все равно, что стало причиной такой радости. Он привык думать, что Ваня сам по себе — позитивный уебок, зато с ним было не скучно. — И че ты тогда тут делаешь? Давай быстрее, я рук не чувствую. — Великий и могучий Хабаровск придумал окна, чтобы такие, как я, съебывали через них из дома, — забирает темный пакетик, пропихивает в свой бесконечный карман, и медлит, чтобы уйти, — Давай я тебе варежки отдам? — Давай ты нахер пойдешь, Вань? Меня Мирон сегодня заебал со своими варежками, теперь ты, вы сговорились что-ли? Поспорили? — Мирон? В смысле? — Сказал, что у меня руки шершавые, всю физру мне нотации читал. — Дай потрогаю, — Ваня шутит, лезет в чужие растянутые рукава, но Слава разворачивается, доставая ключи от подъезда. Он правда устал, ему не интересно. — Бля, придурок, ненавижу такое пидорство. Ладно, давай, до завтра. Много не кидай за раз, трипнешься. — До завтра, Слав… Ты точно придешь? — Куда я денусь? Рассвет растекался по небу цветами багряных кровоподтеков. Небесные ссадины просвечивались в прогнившей крыше. Проглядывали звезды. Дом словно кровоточил старой раной. Он, как и его хозяева — был старый, худой и с дырами. Слава продирает глаза, кидает случайные учебники в задрипанный рюкзак, и вываливается из квартиры, выхватывая из пачки сигарету. Смотрите-ка кто тут нарисовался. Куда торопится? — Мирон Янович, вы бы под ноги смотрели, подскользнетесь! От чужого голоса кудрявый парень действительно спотыкается, оборачиваясь и хмуро вглядываясь в бомжеватого вида паренька, именуемого Карелиным. Никакой дружбы между ними не было. Между ними было огромное ничего, которое Яновича полностью устраивало. Он собирается уйти, но Слава нагоняет, бросая бычок в ближайший сугроб. Мирон молчит, стараясь ускорить шаг, но эта лыжня явно ему не соперник. — Вы сегодня как-то заебано выглядите, ночь была бурная? Евстигнеев очень старательный молодой человек не только на уроках? Тонкие губы искажает улыбка, когда Мир хочет что-то сказать в ответ, но сдерживается. Ебаный интеллигент, чтоб его. У Мирона язык чешется сказать Славе, как кто выглядит тот, но, присмотревшись внимательнее, он растягивается в победной, наглой улыбке. Боже блять, кто ему разрешил так охуенно улыбаться? Слава теряется, явно не ожидавший такой реакции. Где едкость? Где недовольство? Че этот придурок так лыбится? — У меня дыра на куртке или что ты так уставился? — Нет. То есть да, но нет. Ты варежки надел. Мирон хмыкает и уходит, оставляя Славу одного. Он не догоняет. Поджимает губы, достает еще одну сигарету, и выкуривает в три затяжки. На черных варежках блестящими звездами оседает подтаявший снег, всполохи пепла и непонимание Карелина. Непонимание.