Слышишь, если спросят, то ты ничего не видел

Ване чертовски больно. Имя Славы спиртом обжигает миндалины. Все запястья, вся бледная кожа в мелких кровоточащих ранках. Он не заслужил этого, он ненавидит Карелина всеми фибрами своей тлеющий души. «Вань, отъебись, я занят.» «Вань, я ненавижу твои шутки.» «Вань, я терпеть не могу…» Он видел, как тянулась яркая рана на чужой ладони. И Слава шутливо отбросился: «Мирон, наверное, злится.» Да, Мирон. Сука. А у Вани на теле таких десятки. Прорези, царапинки, розовые борозды, рассветом расцветающие на тонкой коже. Слава Мирону не принадлежал. Он принадлежал Ване, милому маленькому Ванечке, который устал терпеть все, что свалилось в виде долговязого парня ему на голову. Слава не догадывался, Светло старательно прятался в длинных мешковатых кофтах, потому что знал про то, в чей бит бьется сердце Славы. Хотелось подойти и гневно выпалить ему в лицо: «Смотри, что ты со мной делаешь. Смотри, кто на самом деле является тем, кого ты должен спасти.» Но этот недо-коммунист, этот недо-романтик с больной фантазией, был так охвачен своей любовью к Яновичу, что уверен без всяких проверок — Мирон его единственный и неповторимый. — Привет, Слав, ты чего трубку не брал? — Прикинь, Мирон у меня ночевал. Мы засосались прям в подворотне, я охуел. А потом он съебался на свои уроки, англичанин ебаный. — Понятно… Какие уроки завтра? — Я ебу? — Ладно, давай. Его глаза закрыты — он видит Славу ладонями, раскрытыми пальцами, впившимися ногтями, расцарапывающими грудь: добраться до сердца, раскрыть рёбра, раскрошить кости этим жаром, расплавить выдержку к чертям, чтобы больно, горячо и сладко. Чтобы только его… Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. И вся его словесная ненависть — всего лишь плевок в Вечность желания любить. По-настоящему. Не обязательно Славу, ему плевать кого, главное, чтоб взаимно. Любить ведь хорошо взаимно? И подобный человек в его жизни лишь рождался. Рождалась эта зыбкая связь. Лучший друг Мирона, нескладный парень, обколотый пирсингом, сам обрабатывал его крохотные ранки. И Ваня не любил, но чувствовал, что — это как таяние льдов, медленно и неумолимо. Постепенно, сквозь все его обиды к миру сочился свет. Это тонкие трещины на иссиня-снежной поверхности, неизбежно, ломко и травматично. Это внутренние струны, напряженно и в критическом натяжении. Это сонный шепот на грани сознания, полуночно или в зыбком мареве рассвета. Это острые кристаллы снежинок, тонкие прозрачные лезвия на ладонях. Евстингеев сидит на его кухне и пьет мятный чай, старательно кутая озябшего Светло в колючие пледы. В собственные длинные руки. В свои аккуратные шелковые губы. — Все будет хорошо, Слава вернется к тебе, — А вы когда-нибудь пытались убедить в чужой любви человека, которого любили сами? А Евстингеев пытался. Он пообещал, что ничего не расскажет Славе. Пообещал. — Светло, а ты хочешь, чтобы он вернулся? — Я хочу жить, дядь. Хочу жить. Простые прикосновения не прокатывают. Нужно большее. Отсчет идет, мне 18 через месяц. И ему 18. И он думает, что все хорошо и он уже все нашел. Он не догадывается. — Все будет хорошо, — голос звучит металлом, — Иди сюда. Не бойся. Он забрался Светло под кожу, и там свернулся уютным комочком в перекрестье вен. Он закрывал ресницами его дни, и будил пением птиц и сонным шорохом простыней. Ваня курит у балкона, и когда Евстингеев подходит сзади, прижимаясь губами к виску, Ваня протягивает ему сигарету, и это красноречивее всех слов. Приняв её, Евстингеев затягивается, пропускает более едкий к фильтру дым через лёгкие, выдыхает его в сторону. Молчит, но смотрит лукаво, по одному взгляду понятно, что он считает это непрямым поцелуем. Словно вызов возвращает сигарету её владельцу, теперь его очередь. — Пойдем от окна, опять замерзнешь. Как только Ваня проходит в дверной проем и делает несколько шагов вперед, сзади его обнимают крепкие руки. Не резко, не удерживая. Евстингеев помнит, насколько тот не любит контакт в глаза, поэтому встает со спины. — Разве ты разочаровался, когда я пришел? — очень мягко прижимается сзади, кладя подбородок на чужое плечо. — Разве ты разочаровываешься сейчас? Так почему ты думаешь, что разочаруешься потом? Почему им это не мешает, но должно мешать нам? — Не хочу, чтоб ты меня потом по углам школы зажимал, — алый румянец и беглый взгляд. Искусанные губы, нервная мимика. — А угол дивана считается? Он действительно берет и зажимает его в углу дивана. Облокотившись ладонью на подлокотник с другой стороны от Светло он перекрывает ему все пути для эвакуации. Такого он не позволял себе с большинством девушек, но Ваня не был одной из них. Их лица в паре десятков сантиметров друг от друга. — Ты знаешь, я начинаю входить во вкус, — чуть подается грудью вперед, вынуждая вжаться в спинку дивана, но вместо очевидного поцелуя смеется и отстраняется. — Да я прикалываюсь. Я тебя, может, и клею, но не снимаю же. Это было бы слишком просто, да? Обратно садится куда более вальяжно. Одну руку оставляет на спинке дивана. По сути вся его поза — одно большое приглашение в объятия. — Я не буду тебя трогать пока ты сам того не захочешь. — Я напишу на тебя заявление. Грубый воротник рубашки сильно затрудняет возможность тяжело дыхания. Светло прикрывает глаза, когда поворачивается к парню, и, продолжая вжиматься в спинку дивана, притягивает к себе, находя его губы своими. Ваня целует робко, осторожно, и только когда прижимается, чуть прикусывает его нижнюю губу, проведя по ней языком. Ладонь Светло нерешительно сжимает футболку, чтобы притянуть к себе. Он просто фантастически мило закрывает глаза, нерешительно пытается проявить инициативу, и Евстингеев ему это позволяет. Он запоминает границы дозволенного, чтобы не переступить их раньше времени. — Мне нравится, — что конкретно не уточняет. Ему нравился Ваня, ему нравилось целовать на удивление мягкие, хоть и обветренные губы, с привкусом сигарет. Ему нравилось, что Светло такой очаровательно-нерешительный, несмотря на всю свою браваду. Они всё ещё не до конца понимали роли друг друга, хоть всё и было достаточно предсказуемо. Каждая секунда приносила чистое наслаждение, легко считываемое по хитрому прищуру глаз и лёгкой улыбке. — Отлично, увидимся в суде, — после робкого поцелуя всё берет в свои руки. Он проводит языком по своей губе, там, где Ваня только что её прикусил, чуть закусывает её и улыбается так искренне, как мог только человек говорящий правду. Подавшись вперед, он с лёгкостью ловит чужие губы и аккуратно подминает их под себя. Чуть более настойчивый, чем раньше, но никакой силы или грубости в его действиях не было, только напор. Он показывает Ване как может он. Как-то рефлекторно выходит поцелуй углубить, и вот он уже шарит языком между ровными рядами чужих зубов. Не преследует цели зажать, даже не пытается создать видимость, вместо этого он кладет ладонь на шею, указательным пальцем медленно поглаживая за ухом, а большим вдоль щеки. Ваня отзывчивее большинства девушек, с которыми он когда-либо имел дело. Это вызывало восторг и бурю эмоций. — Прекрати так делать, это незаконно, — подкат исключительно под девушек, но слишком уж подходит под ситуацию. Хоть Светло и тянул его на себя, он продолжал вместе с этим прижиматься к спинке, прижимая к себе. Назвать Ваню милым или нежным вслух — пустить пулю себе в лоб. На такое не подписывается. — Это самый необычный поцелуй в моей жизни. Правда, я впервые… Ладно, во второй, нет, получается… Слушай, я уже третий раз целуюсь с парнем. Короче я сбился со счета, но может я уже и не помню, какой поцелуй, но ты точно первый парень, с которым я так делаю.