Тень у тебя за спиной

«Не люблю – услышала Анна свой собственный голос. Он звучал будто из-за прочного толстого стекла. Глухой, как будто разбитый… Анна поразилась его звучанию и огляделась. Что-то серое, как будто небо, но облаков не видно, под ногами блеклый, шуршащий гравий, на Анне алое платье странного мешковатого покроя. Несколько неосторожных шагов нарушили мёртвую тишину. - Яков, - облегчённо выдохнула Анна, увидев вдали силуэт мужа, и двинулась ему на встречу, но, пройдя всего ещё несколько шагов, упёрлась в преграду, прозрачную, дрожащую, словно гладь воды от порывов ветра, стену. - Яков, - ещё раз позвала Анна, взволнованно вглядываясь в лицо мужа. Выражение, как будто отпечатавшееся на нем, пугало. Никогда ещё Анна не видела Якова таким… В любимых чертах лица отражалась какая-то детская беспомощность, неуверенность, а в глазах разлились боль и сомнение. Только однажды Анна замечала что-то похожее в его глазах: после того дела с Ферзём, когда Штольман пришёл к ней с обвинениями, оскорблённый и, как он тогда считал, обманутый. - Ложь, - послышался его тихий голос. – Всё было ложью, игрой… Ты – чудовище. Анна хотела закричать ему, что всё не так, что она любит его, но невидимая рука зажала ей рот. А он всё говорил, говорил, говорил… Анна проснулась и резко села в постели. Сон…снова кошмар! Женщина резко выдохнула и провела рукой по лбу, стирая прилипшие от капелек пота волосы. Как давно ей не снились кошмары… К чему этот сон? О чем он должен сказать, предупредить? Анна встала с постели и, накидывая на ходу халат, подошла к детской кроватке. Малыши тихо посапывали, Настенька раскинула руки и ноги, закинув одну на своего брата, чуть приоткрыла рот и крепко сжимала кулачки. Анна поправила сбившееся одеяло и подошла к окну. Полная луна повисла над землёй, освещая её своим неестественно-белым загадочным светом. - Как все это странно… И прямо перед отбытием в Петербург, - думала Анна, зябко кутаясь в ткань халата. Предчувствие беды не желало покидать её душу, и, хотя сердце уже перестало колотиться в груди, как бешенное, легкая дрожь еще отдавалась во всем теле. - Это, должно быть, всё нервы, - решила Анна, прикасаясь лбом к ледяному стеклу. Покидать родной дом было тяжело, да и та история всё ещё давала о себе знать. Анна постоянно боялась, что её муж снова исчезнет. Чтобы убедиться, что с мужем все в порядке, Анна вернулась в постель и легла, повернувшись к Якову лицом. Его мужественные черты лица были расслаблены, от него всего веяло спокойствием. Анна не выдержала и провела кончиком указательного пальца по скуле, спускаясь ниже по щеке к подбородку. - Мой, - прошептала Анна. Яков, не открывая глаз, схватил её за запястье и мягко притянул к груди. Анна тихо вскрикнула от неожиданности и беззвучно рассмеялась вдогонку. Она уперлась лбом в его грудь и услышала, как стучат их сердца. Его – медленно, уверенно, и её – чаще и слабее. Увлекшись этим занятием, она почувствовала, как сон медленно затягивает её в свои сети, сладкие и приятные. – Мой, - ещё раз вспыхнула у Анны в мозгу мысль, перед тем, как она уснула. Следующее утро в семействе Мироновых-Штольман началось с рассветом. Утренний поезд — это всегда ранний подъём, бесконечная суета, ощущение опоздания, во сколько бы путник не выдвинулся в дорогу. Вот и в доме на Царицынской улице это утро было суетливым и немного печальным. «Немного» - это только потому, что за всей этой суетой никто ещё точно не осознавал предстоящей разлуки. Правда на глаза Марии Тимофеевны всё-таки иногда наворачивались слёзы. За два месяца её жизнь, казалось бы, уже вошла в свою колею: дочь рядом и счастлива, внуки радуют с каждым днём всё больше, даже к своему зятю она стала привыкать, если не сказать больше, привязываться. А теперь...снова одна, снова каждую ночь слёзы в подушку, нетерпеливое ожидание писем от дочери и её следующего приезда и утешения Виктора, который тоже в последнее время сам не свой, хотя виду не подаёт. - Аня, возьми хотя бы колыбель, - попросила Мария Тимофеевна, но Анна была непреклонна. - В Петербурге у них будет новая детская, а эта колыбель пусть остаётся у вас, - ответила она, что-то складывая в чемодан и не отрываясь от своего занятия. Мария Тимофеевна вздохнула и отвернулась, скрывая от дочери боль, отразившуюся в глазах. Анна замерла. Что может больнее ранить человека, чем вздохи и слёзы его матери? Только её душевная боль, в которой мы сами виноваты. Пусть нечаянно, но причастны к ней. - Зато мы будем часто приезжать к вам, - тихо проговорила дочь, глядя на мать со спины. – Или вы с папой приезжайте, когда только захотите. Мы с Яковом всегда будем вам рады! Она обняла мать и улыбнулась Штольману, который как раз проходил мимо. - И всё-таки материнство сильно меняет женщину… - подумал Яков уже в который раз за этот день. Будучи по природе и по долгу службы своей человеком наблюдательным, он уже много раз замечал за Анной некоторые изменения в характере. Штольман увидел её в новой роли, матери. Анна стала женщиной в самом полном значении этого слова. Уверенность в себе сочеталась с необыкновенной материнской лаской и заботой. Она всегда выглядела спокойной, но Яков знал, что Анна всегда готова броситься на защиту своих детей при малейшем признаке грозящей им опасности. Но как же та молодая, немного чудная, но этим ещё более очаровательная девушка? Неужели она исчезла навсегда?! Яков перестал об этом беспокоиться совсем скоро, поняв, что искорки озорства и детской непринуждённости прекрасно уживались в этой женщине с новыми, приобретёнными чертами. Да и любовь их совсем не изменилась, даже, наоборот, с рождением детей она окрепла, стала ещё более пылкой и верной. Штольман зашёл в комнату и, присев за стол, достал револьвер. Якову уже давно не приходилось им пользоваться потому, как служба в Затонске в последнее время стала необычайно скучной. Серьёзных преступлений не происходило, а чтобы напугать и препроводить в управление мелких воришек и мошенников, оружие было не нужно: одного слова «полиция» было достаточно. - Да, что ни говори, Трегубов провёл хорошую работу по уничтожению преступности в славном городке Затонске, - усмехнулся про себя Штольман, припоминая первое появление в управлении нового строгого начальника, так любившего порядок, что даже сухая пальма привела его в бешенство. Размышляя таким образом, Яков машинально разбирал револьвер. От запаха пороха в нём начало просыпаться забытое, как ему казалось, желание вновь ходить по лезвию ножа, распутывая самые опасные дела. Не бывает бывших полицейских, бывают глубоко женатые. Хотя Штольман был уверен, что, вернувшись в Петербург, он вновь попадёт в самое пекло, гущу опасных преступлений и злых интриг и чувствовал внутри сладостное чувство нетерпения. Однако была причина, по которой Штольман должен был умерить свой пыл и задуматься. Яков никогда не был безрассудным, а теперь, имея семью, и вовсе должен был быть осторожным. Как ни крути работа и семья на службе полицейского, настоящего полицейского, а не простого бумагомарателя в министерстве, вещи сложно совместимые… Раньше Штольман не задумывался о смерти, но теперь он обязан был жить ради семьи, детей, Анны. Но сможет ли он теперь сделать выбор между долгом и семьёй так же безоговорочно и быстро, как раньше? Раздосадованный такими неприятными мыслями Яков сам не заметил, как яростно он начищает ствол револьвера почти до блеска. - Да…Штольман, пора тебе переставать нервничать… Иначе до Петербурга ты точно не доедешь, а если и доедешь, то только до здания с жёлтыми стенами… - подумал Яков, вертя в пальцах гладкий шарик пули. - Аннет, мне нужно с тобой поговорить, - заявил дядя, входя в комнату и удобно устраиваясь на стуле возле окна. - Говори, - спокойно кивнула Анна, расхаживая по комнате и перекладывая вещи с места на место. - Понимаешь ли, Аннет, я еду с вами… - сказал дядя, подёргивая занавеску. Анна отвлеклась от своего занятия и удивлённо приподняла брови. - Хорошо, - наконец пожала плечами она. – Я не против, хотя не хотела бы, чтобы родители так сразу остались совсем одни. - Да нет, с Виктором я уже поговорил, и он действительно считает, что мне лучше всего уехать сейчас вместе с вами. Ну, чтобы ещё слёз не было, - махнул рукой Пётр Иванович. - Сдаётся мне, что это не всё, что ты хотел мне сказать, - насмешливо прищурив глаза, посмотрела Анна на дядю. - Я? Да нет… Вроде всё, - пожал плечами дядя, однако получилось неловко и даже неуклюже. Анна наклонила голову набок и осталась стоять в ожидающей позе. - Ну, ладно, ладно, - проговорил Пётр Иванович, выставляя руки в примирительном жесте. – В общем… недавно я получил письмо от своего старинного приятеля из Петербурга и… Короче говоря, он пригласил меня и…тебя к себе на званый ужин в пятницу восьмого. Там будет очень много важных людей, даже медиумы будут… - И ты хочешь, чтобы я провела сеанс? – тут же раскусила Анна своего родственника, который, к сожалению, совсем не умел скрывать от племянницы ни своих мыслей, ни эмоций. - Не сеанс, просто встречу с одним духом, - воскликнул Пётр Иванович, но Анна не разделяла его восторга. - А ты у мужа моего спросил? Дядя усмехнулся: - Помнится, раньше ты так не беспокоилась о том, согласен он или нет. Анна хотела протестовать, но дядя, перебив её, горячо заговорил: - Пожалуйста, Анна! Я уже обещал, что ты придёшь со мной, там все о тебе наслышаны и ждут тебя! - Ты ещё и слухи обо мне распустил! – возмутилась Анна. - Не слухи! Не слухи, я только рассказал о твоём необычайном даровании. Но Анна всё ещё колебалась. - А Якова придётся на целый вечер одного с детьми оставить? - А ты ему не доверяешь? – ответил вопросом на вопрос дядя. - Доверяю… - Анна задумалась. - Что же, хорошо, - наконец, решила она, вызвав этим бурю радости у Петра Ивановича, который тут же пустился в пляс. – Но у меня условие. - Какое? – всё ещё отплясывая, спросил дядя. - Ты посидишь с детьми в воскресенье, когда мы с Яковом пойдём на императорский ужин. Пётр Иванович резко остановился, на лице его возникла гримаса детской обиды. - Нет, Аннет, я не могу, я тоже приглашён к одной особе, - протянул Пётр Иванович. - Эта «особа» может и подождать, - отрезала Анна, про себя улыбнувшись умению дяди очаровывать любое женское сердце, вне зависимости от того, сколько лет счастливой обладательнице этого сердца. Снова паровозы, вагоны, стойкий кисловатый запах дыма, табака и семечек… Провинциальный вокзал. Поезд, пыхтя и отдуваясь, с шипением подползал к станции. Вокруг него клубился пар, и чёрный силуэт паровоза вырос из белого облака, словно чудовище в детской сказке. Было что-то загадочное и величественное в прибытии поезда. Наконец состав тряхнуло в последний раз, и он со скрипом замер на месте, подобно огромной каменной глыбе возвышаясь над перроном. Со ступеньки устало соскочил проводник в синей помятой форме и фуражке и, что-то бормоча себе под нос, встал возле входа в вагон. Людей на перроне было немного, особенно отъезжающих, что Анну, несомненно, обрадовало. Не хотелось снова толкаться в толпе и периодически получать локтём в бок от неосторожного пассажира. Настроение было странным: день начался хорошо, и даже несмотря на предстоящий отъезд, Анна чувствовала себя бодро, но потом появилась странность, которая постоянно привлекала к себе внимание: Анне всё время казалось, что за ней кто-то пристально наблюдает, не отводя глаз, немигающим, злым взором заглядывая прямо в душу, изучая её, испепеляя. Теперь Анна Штольман не могла успокоиться, она постоянно оборачивалась назад и, не найдя за своей спиной даже малейшего намёка на присутствие человека, успокаивалась, даже подсмеивалась над собой, но вскоре всё повторялось снова… - Аня, что-то не так? – поудобнее перехватывая в другую руку чемодан, спросил Штольман, когда Анна вновь настороженно обернулась, но на перроне никого не было, только какой-то пьянчужка спал, развалившись на скамейке. - Нет-нет, ничего, - рассеянно покачала головой Анна, но остановилась, а затем развернулась и, подойдя к пьянице, попыталась рассмотреть его лицо. Штольман недоумённо посмотрел на неё и, взяв за локоть, аккуратно отвёл в сторону. - Анна, да что с тобой такое?! – вновь спросил Яков, внимательно разглядывая лицо жены. Анна попыталась улыбнуться, но вышло довольно жалко. - Всё хорошо, - ответила Анна и потащила мужа догонять уже порядком ушедших родителей и дядю.