молотом в штиль твоего дыхания

стемнело; Январь открывает ифтар. коробка: сушеные финики. а Май ведь однажды сказал: ты Икар — в исламе, без греческой лирики. они не ходили, обнявшись, в мечеть, азан им не пел о господе. «прости, мусульманин,» — из сотен речей. а Май ночевал в его городе; съедал всю коробку, просился в кино и бил по щекам ладонями; кололся о горло стаканом с вином, проглатывал хохот в акрониме. Январь на рассвете вставал на намаз, но бёдра сцепляли вдруг в сумраке: «останься в постели, Январь, ради нас.» а он отвечал: «sən unútma ki…» и всё же лежал так в его руках, не помня своей религии; колено приятно давило на пах, глаза расплывались никелем. «прости, мусульманин,» — шептал ему Май, пока целовал над ресницами. однажды Январь вдруг поддался: «пускай, не грех, если бог не приснится мне.» не грех, если можно касаться плечей, размазывать сперму коленями. «а знаешь, ты — бога, а я — всё ничей. любовь — это не преступление.» плясали узоры на старом ковре, в горшке догорали лилии; на тёплых щеках проступал их не грех — безбожное око бессилия. «прости, мусульманин, любовь — это дар, и богу совсем без разницы.» светлеет; Январь закрывает ифтар, а Май всё любовно скалится.