До последнего

      «Меня зовут Максим, недавно мне исполнилось десять лет, я очень люблю свою маму» — так начал своё повествование мальчик, на которого мы наткнулись абсолютно случайно. Просто Воронов решил внести немного разнообразия в свою жизнь, поднявшись на третий за день вызов по лестнице, не забыв поблагодарить власти за безмерную и, несомненно, очень трогательную заботу о человеческом здоровье (возможно, он даже прослезился). Примерно на девятом этаже он услышал то ли хрип, то ли писк, и, щёлкнув фонариком, направил его в сторону подозрительных звуков. Когда свет выхватил из темноты детское тело, лежащее на ступенях, младший лейтенант сам едва не захрипел от подкатившего к глотке комка ужаса.       На пыльной, заплеванной лестнице, в неестественной позе лежал ребенок дистрофичного телосложения. Зрелище, откровенно говоря, было не для слабонервных — сломанная, опухшая лодыжка, вокруг которой был обмотан кусок какой-то мерзкой даже на вид тряпки, а на ногах — старые, затасканные едва ли не до дыр, ботиночки трудноопределимого цвета. Мизинец и средний палец на одной руке, безымянный на второй, были лишены ногтевых пластин, поэтому при взгляде на ободранные, опухшие, с запекшейся кровью пальцы становилось дурно. Левый глаз у мальчишки переливался ярким, багрово-фиолетовым, с синеватыми прожилками, цветом, а из-под опухших век сочилась жидкость, позднее определенная как водянистые выделения гнойного характера конъюнктивы глаза.       Воронов, справившись с тошнотворным ощущением, вытащил смартфон, одновременно пытаясь набрать дрожащими пальцами номер скорой, а второй рукой поглаживая мальчонку по грязным, слипшимся почти мертвым комом волосам, шептал что-то успокаивающее, наверное, больше для себя, чем для хрипло вздыхающего ребенка.       Карета с красным крестом на боку подъехала только через полчаса, слегка взвизгнув тормозами у подъезда, в который два фельдшера смогли попасть только с третьего раза. Поднявшись, они, не теряя времени, стали аккуратно перекладывать ребенка на носилки, стараясь не сделать хуже, потому как у старшего из них было подозрение на сломанные рёбра, которые вполне могли проткнуть лёгкое, тем самым убив мальчонку фактически на месте. Воронов, побледневший от пережитого, почти твердым голосом сказал, что едет вместе с ребенком в карете, на что один из фельдшеров равнодушно пожал плечами, покосившись, впрочем, с сомнением на парня в лёгком предобморочном состоянии.       Парнишку в машину загрузили довольно легко, что было неудивительно, учитывая явный недобор веса. Ехали, наверное, около получаса, а, может, и все два — впавший в шоково-отсутствующее состояние младший лейтенант плохо ориентировался во времени. По прибытии в больницу, фельдшеры встрепенулись, слаженно и быстро вытащили носилки из машины, но не забывая об аккуратности — любая неосторожность вполне могла закончиться комой пациента или, хуже того, летальным исходом. Фельдшер, тот, что помоложе, бесцеремонно потряс парня за плечо: — Приехали, выходи давай. — А? Да-да… Скажите, а с мальчиком что будет? — младший лейтенант неуклюже спрыгнул на землю. — Диагноз врач поставит. Ты его родственник? — кивнул на пацана. — Встречи в такое время запрещены, можешь пока посидеть в приемном покое. — Фельдшер, не дожидаясь ответа, взялся за ручки, поставив носилки на колеса, и едва ли не бегом устремился со своим напарником внутрь госпиталя.       Воронов позвонил мне во втором часу ночи, кратко, но путаясь в словах, сообщил о происшествии — голос парня подрагивал от наплыва эмоций за сегодняшний вечер. — Я, конечно, жалею пацанёнка, но от меня-то ты сейчас что хочешь? Чтобы я приехал и немедленно назначил тебя на это дело? — я протер свободной рукой сонные глаза. — Да нет, Андрей, прямо сейчас не нужно, хотя я и хотел просить тебя об этом. Сейчас я звоню тебе как другу, который готов выслушать. Твою, мать, Андрюх, ты просто не представляешь, что я испытал, когда сначала хрипы на лестнице услышал, а потом и вот это увидал. Честно говоря, первой мыслью было рвануть вниз по лестнице, но… Я не смог. Скажи мне, что за бляди могли сотворить такое с дитём?! Он же тощий, как велосипед, его вынести с пол-тычка можно, а они ему ногти вырвали! Ребенку, который в несколько раз слабее этих ублюдков. — Миш, ты, как никто другой, должен знать, что такие ублюдки существуют, с некоторыми лично встречался, так к чему эта истерика сейчас? Поверь, я тоже не рад узнать о таком, но эмоции сейчас ничем тебе не помогут. Завтра с утра придёшь, осмотрим место происшествия и попытаемся собрать хоть какие-то сведения о пацане, опросим людей — в общем, как всегда, сам знаешь. Кстати, что с мальчишкой? Какое состояние? — Пока не знаю, он в реанимации, доктора ничего не говорят, только отнекиваются, а я волнуюсь, понимаешь? О, сейчас, повиси на трубке…подождите!       Из динамика послышался голос Воронова, которому отвечал кто-то ещё. «Наверное, врач, кто ж ещё», — пронеслось в голове, и я усилием воли снова открыл глаза, блуждая сонным взглядом по стареньким обоям. Нужно будет уголок внизу подклеить. — Андрей, ты ещё там? Мне удалось поговорить с врачом, он сказал, что угроза для жизни снизилась, но все ещё существует, и что раньше завтрашнего дня не стоит ждать никаких новостей. — Тогда, думаю, смысла околачиваться тебе сейчас там нет. Езжай домой, и проспи хоть несколько часов, иначе завтра нормально работать не сможешь. Какой мне тогда будет толк от осоловевшего напарника? — Ч-черт… — В трубке раздалось шуршание. — Ладно, ты прав, нужно поспать хотя бы часа три, большего уже и не остаётся. Надеюсь, мы сможем найти этих тварей, и тогда пройтись по ним по полной. До завтра, Андрюх. — Ага, давай. — я скинул звонок и прислонился лбом к перекладине кровати — мало нам было «висяков», так теперь ещё и пацан этот, завтра опять начнется эта волокита, куча протоколов опросов людей, которые, конечно же, крепко спали и ничего не слышали. Боже, дай мне сил пережить эту жизнь — с этими мыслями разум померк и я провалился в уже недолгий сон.