Скажи "привет" еще раз

Ох, черт, как же Фергюсон был зол. Бесконечное количество раз Уилсон предупреждал его, чтобы он не смел и пальцем касаться дверей его дома. Наблюдал миллиард попыток парня безопасно спускается на газон с зонтиком в руках, наблюдал с застывшим в легких воздухом и в голове – эгоистичном пожеланием пареньку свернуть себе раз и навсегда шею. Миллион его попыток засекал на камерах, в капканах, ловушках и совершенно безвыходных тупиках и тысячи раз хватал парня за шкирку и выбрасывал за калитку, шипя в спину, что в следующий раз его так не отпустит. Уилсон был рад, что он наконец-то остепенился и нашел, чем себя полезно занять. По крайней мере, в его глазах забота о собственном ребенке казалась важнее, чем попытки незаконно проникнуть на территорию чужой собственности и что-либо найти. Не важно, что. И Джеймс, кажется, с головой ушел в свалившуюся на его голову повседневную рутину: вроде бы даже какую-то работу на дому нашел, убирал и готовил, гулял с дочерью и котом, наконец разгреб ту кучу счетов, что так долго торчали необъятной кипой из его почтового ящика, стал выглядеть как… как все нормальные люди, проживающие в этом районе. Но, не смотря на это, Фергюсон все еще поглядывал на соседний дом с некой тревогой, с напряженностью ожидая подвоха, пусть и не зная в чем – это давило на его черепную коробку едва ли не круглосуточно, приводя к ежеутренней головной боли, в общем разбитому состоянию и злости на до одури счастливого Джеймса, сидящего под деревом около собственного дома с книгой и наблюдающего с нескрываемой отцовской нежностью в глазах за бегающей вокруг девочкой. Он не мог понять, чем именно была вызвана эта пекущая изнутри злость. Это было желание мести за все причиненное? Раздражение за прошлые выходки? Параноидальные мысли о том, что сосед снова возьмется за старое? Зависть, потому что этот человек явно не заслуживал быть таким счастливым? Наверное, паранойя. Возможно, его и без того расшатанные нервы окончательно дали сбой, и он стал чертовым параноиком – иногда в доме без видимых на то причин начинал звонить телефон, но поднять вовремя он либо не успевал, либо на том конце провода его встречало гробовое молчание и тихие, едва слышные шорохи. Изначально он думал, что это снова проделки соседа, но откуда ему знать его телефонный номер, если у мужчины не было телефонной книжки уже лет как десять? Откуда находил время позвонить, если работал, а иногда рано утром куда-то уезжал, судя по одежде, в город и по делам, и возвращался крайне поздно? При этом, кстати, оставляя девочку дошкольного возраста одну дома – вопиющая некомпетентность по мнению Фергюсона, но помочь он если даже и хотел, не имел возможности, мало ли, как она бы отреагировала на его жест добросердечности после не самого теплого знакомства; да и не было что-то заметно, чтобы у нее были какого-либо рода проблемы, вела она себя крайне тихо. Уилсон считал все это очень подозрительным. «Не зря считал», – со злорадством проскочило у него в голове, пока он раскладывал капканы по первому этажу. Ловушки за это время он успел убрать все, чтобы самому в них не попасться, а вот пару камер оставил, и не зря – прямо посреди дня одна из них засекла движение в восточной части дома на третьем этаже и тут же оповестила об этом хозяина дома. В этот раз он действовал продумано, крался тихо и незаметно по мягкому покрывающему полы ковру, следуя по дорожке из разбросанных или сбитых вещей, но стараясь самому ничего не задеть, дабы не привлекать внимания. Молли сидела тихо, но подозрительно напыжилась, исподлобья поглядывая на хозяина. – Здесь кто-нибудь проходил? – твердо спросил Уилсон, опустив луч света яркого фонаря вниз, дабы не слепить животное. Ворона виновато опустила голову, большими глазами-бусинами сверкнув на слишком решительно настроенного хозяина. – Ты врешь мне, дверь была оперта, причем ключом, – гадко осклабился он, и птица забила крыльями по стальным прутьям клетки, истошно каркая. В затуманенную от легкой боли и адреналина голову втиснулась навязчивая мысль, тут же выбившая весь воздух из его легких. Он резко задрал голову, взглянув на подъемник наверху, и открытую напротив дверь. – Ты не стала бы его прикрывать, – кинул он, резко дернувшись в сторону. Быстро повернул рычаг, спустив импровизированный лифт вниз, а затем точным броском подвернувшегося под руку стула заставил его снова подняться. Вторая дверь была приперта с другой стороной стулом – он, тяжело вздохнув, сильным ударом плеча выбил ее и несколькими широкими шагами пересек ломаный темный коридор, на ощупь пытаясь включить проклятый фонарик. За поворотом послышался громкий звон разбитого окна. Про фонарик пришлось забыть. Он успел буквально за считанные секунды – девочка уже стояла обеими ногами на подоконнике, нерешительно сжимая в руках хлипкий зонтик и думая, куда ей лучше прыгать, но Уилсон смог в два шага перескочить комнату, схватить ее за ворот и отчаянно дернуть на себя, второй рукой сразу же перехватив поперек корпуса, дабы девочка не упала прямо на усыпанный стеклом пол. Он успел именно в тот момент, когда она, вздохнув полной грудью и решительно кивнув, поставила свободную руку на раму, желая оттолкнуться посильнее, но от испуга тут же выпустила из рук уже раскрытый зонт и крепко вцепилась в мужчину, оглушительно заверещав от страха. У Фергюсона стучало в висках от напряжения и шума, но он изо всех сил пытался услышать свои мысли и рационально решить, как ему поступать дальше. Нить натянутых до предела нервов лопнула – он резким движением опустил ее на пол, едва ли не уронил, и грубо дернул за плечо, заставляя повернуться к себе. Она не моргая смотрела в его горящие от ярости зеленые глаза совершенно растерянно, до дрожи испугано, до затекания шеи задрав голову, не обращая внимания, что капюшон тонкого дождевичка вот-вот съедет с затылка, продолжала сжимать пальцы, из которых пару секунд назад выпустила зонтик, и, прикусив щеку, терпеливо ждала строгого выговора. В ее взгляде не было ни раскаянья, ни вины – быть может, они могли, если бы в зрачках не отражался ужас в ожидании неизбежного, если бы шея не была так сильно вжата в плечи, если бы все ее маленькое тело не била мелкая дрожь и если бы в уголках стеклянных глаз не собрались крупные прозрачные слезы. Уилсон не мог сказать ей, что она может ничего не бояться. Уилсон мог лишь крепко сжимать ее предплечье, пытаясь переварить случившееся только что. – Разве я не говорил тебе… больше здесь не появляться? – первым начал мужчина, начал хрипло и неуверенно, но прочистил горло – и голос его стал жесткий и грубый. Малышка рассеянно оглянулась назад, всего на миг, приоткрыла ротик в желании заговорить, но осеклась, прикусила нижнюю губу и опустила голову вниз, сбилась в комочек, пытаясь всеми силами избежать прожигающего взгляда. По щеке мягко стекла первая, едва заметная слеза, и впиталась в поднесенный к лицу рукавчик хлопковой кофты, надетой под дождевик. – Разве твой отец не говорил тебе, что сюда ходить нельзя? – пробасил он, и девочка сдержанно всхлипнула забитым носом и судорожно выдохнула ртом, опустив руку. Ее взгляд в панике забегал по всему полу вокруг, но вряд ли она видела что-то четко – глаза устелила прозрачная пелена слез. – Ты хотела что-то узнать? Куда-нибудь проникнуть? Может, что-либо украсть? – он дернул ее снова, и она взвыла, зажмурив глаза и резко замотав головой из стороны в сторону. – Тогда зачем, – голос предательски сорвался; Уилсон никогда не мог стойко переносить детские слезы. Он осторожно, не отпуская ткани дождевика, опустился на колени, мысленно посчитал до трех и постарался унять внезапную дрожь в руках. Картинка перед глазами все еще слегка мутнела, но скорее от пережитого стресса, чем от головной боли, которая теперь стала сильнее, но на фоне всего произошедшего отошла на второй план. Мужчина снова взглянул девочке в лицо, твердым, но спокойным взглядом, и вкрадчиво, почти шепотом спросил снова, - тогда зачем ты пробралась в мой дом снова, ответь мне? Она, насколько позволяла неудобная хватка Уилсона, прикрыл лицо ладошками, продолжая всхлипывать. Внезапный сильный порыв холодного ветра из разбитого окна заставил совсем легко одетого мужчину поежиться. Стоило, наверное, продолжить эту беседу в более… в более комфортной обстановке. Хотя нет. Не стоило. Он сейчас просто возьмет ее на руки, спустится вниз, перейдет дорогу и вручит ее лично в руки нерадивому папашке. И сделает то, что стоило сделать уже давно – вставит тупому идиоту мозги, если в его черепной коробки осталась еще хоть капля серого вещества, и попробует донести, в каком гробу он видал подобное воспитание детей. Позволять Джеймсу бегать по его дому? Он привык. Позволять его коту лежать на его газоне? Черт с ним. Позволять его дочери прыгать из окон?.. Уилсон мысленно воззвал к своему здравомыслию, надеясь, что он не свернет шею длинноносому ублюдку, как только тот попадется ему на глаза.

***

– …Прыгать из окон очень опасно, даже если с зонтиком, – укоризненно поучал он, осторожно спускаясь по лестнице и придерживая девочку, уткнувшуюся носом ему в плечо. Спину неприятно тянуло, Уилсон давно уже не носил на руках ничего настолько крупного, но мужчина как-то и не замечал ее, стараясь сквозь ворох воспоминаний из глубоко затаенного прошлого отыскать в голове и произнести в слух нужные мысли. Так отчетливо, так до необычного ясно сохранился глубоко в памяти звонкий детский смех, тепло маленьких детских ручек, пестрота пышного розового платьица, ее любимого платьица, широкая и искренняя улыбка, в которой уже не хватало двух молочных зубов… – Ох, солнышко как же папа не уследил за тобой?.. – с пронизывающей голос горечью, с отчаянием неосознанно вслух произнес он, чувствуя, как к горлу подступает тугой ком. – Папа уехал, – тихо, приглушенно и как-то робко раздалось прямо возле уха – вряд ли мужчина услышал бы иначе. Уилсон замер прямо около входной двери. Девочка, правильно истолковавшая причину внезапной остановки, выпрямилась, показывая лицо: глаза были красные и опухшие, а на щеках виднелись следы недавних слез, но она хотя бы уже не плакала и смотрела на соседа изучающе и почти безбоязненно спокойно. Мужчина уже было нахмурился, уходя в глубокие раздумья, но тут же прервал поток возникших мыслей – ребенок определенно требовал хоть какой-нибудь реакции на свои слова. Он легко запрокинул голову и отвел взгляд, показывая, что услышал ее, но думает над ответом, интенсивно стараясь подобрать правильные слова. – Хочешь остаться здесь, пока он не вернется? – неловко протянул он, озадаченно вздернув бровь. Девочка сразу же отрицательно мотнула головой, сильнее впиваясь пальцами в ткань тонкой рубашки мужчины. – Отвести тебя домой? Она легонько, совсем краешком губ улыбнулась и кивнула. Что же, он все равно собирался поговорить с этим недоумком, так будет даже проще. Открывать дверь локтем и закрывать ногой – не самые удобные из всех способов делать это, но на данный момент, увы, они были единственными, Уилсона никто не спрашивал, каким образом он хочет поступить в этот раз. В смысле, его вообще никто никогда о подобном не спрашивал, да и спрашивать подобное, наверное, было бы невероятной тупостью, - тем не менее, девочка, пряча появившуюся улыбку и порозовевшие щечки в широком воротнике своего плащика, снисходительно помогла ему, мягко подтолкнув захлопывающуюся дверь ладошкой, и это был совсем маленький, но все же шаг к взаимопониманию и если не дружеским, то хотя бы нейтрально-теплым отношениям. Ну, знаете, таким, в которых соседи не помнят имен друг друга, но все равно каждое утро приветственно машут через забор и желают удачного дня. Ах да, имя. – Напомни мне, как тебя зовут? – негромко спросил мужчина, немного прибавив скорости: дело шло к вечеру, а вечером передавали дождь, и сейчас уже ощущалась та влажная неприятная вязкость воздуха, обычно предупреждающая осадки. Неприятный ветер только подтверждал это, и Уилсон, одетый не совсем по погоде, поскорее спешил снова укрыться от него в стенах соседнего дома. Около самого крыльца он выпустил девочку из рук и позволил ей открыть дверь, которая, к его удивлению, не была заперта на ключ. А если бы какое-то ворье, а там малышка, и одна дома? Или этот идиот наивно думает, что зараза к заразе не цепляется? Рассердиться на очередную тупую выходку беспечного соседа Уилсон не успел, его осторожно дернули за рукав – девочка кивком указала на дверь, приглашая войти. Что же, с манерами у нее было получше, чем у некоторых. Он медленно пересек порог и осторожно оглянулся по сторонам. Внутри обитель его заклятого товарища выглядела самым что ни на есть обыденным образом: прихожая, объединенная с просторным залом-гостиной, широкая арка, ведущая на кухню, закрытая дверь – уборная или кладовка, – и скучная деревянная лестница на второй этаж, где наверняка располагались жилые комнаты. В целом, изнутри домик выглядел приятно, Уилсону нравились эти интересные аккуратные бежевые обои, пусть они и не совсем сочетались с мебелью, а диванчик выглядел довольно уютным на вид. От разглядывания комнаты Уилсона отвлекло приглушенное покашливание. Наверное, со стороны его реакция выглядела жутко неприлично, но черт побери, Джеймс столько раз позволял себе пробираться в его дом, что прийти к нему самому в гости - по приглашению, между прочим - и рассматривать все вокруг было не так уж и зазорно. – Если хотите, могу предложить вам чай с печеньем, – пробормотала девочка, не сводя взгляда со своей обуви. Уилсон чувствовал себя виноватым: ему удалось на секунду поймать ее взгляд до того, как девочка потупила его, а это значило, что она боится и явно чувствует себя некомфортно в его присутствии. С другой стороны, уйти сейчас, оставив на произвол судьбы маленького ребенка, чья фантазия, любовь к приключениям и отсутствие тормозов явно не уступают соответствующим пунктикам характера ее безбашенного отца, и отказать себе в садистском желании помотать доставучему соседу лишний раз мозги по его возвращению? Да ни в жизнь. – У нас еще есть кофе, но я не умею его готовить, – уловив, что пауза затянулась, уже более уверенно добавила девочка и неловко заломила пальцы. – А как насчет молока? – мягко поинтересовался Уилсон. Что же, возвращать расположение ребенка после всего произошедшего нужно было. Потихоньку и аккуратно. Малышка кратко кивнула и едва заметно поменялась в лице: в ее нежно-карих глазах отразилось меланхоличное спокойствие. – Я немного подогрею его в микроволновке, а пока можете присесть на диван. И, если что, пульт от телевизора папа кладет под левую подушку, - произнесла она, а потом недовольно добавила, будто самой себе: – он делает так изо дня в день, и наверняка думает, что я его не нахожу и провожу время, читая книжки. Глупый, глупый папа. – А если он однажды узнает? – мужчина не мог спокойно сидеть и смотреть, с каким усердием и упорством маленькая оторва тащит тяжелый даже на вид деревянный стул к высокому холодильнику и решил помочь. Телевизор-то он и дома может осмотреть, а вот получить бесценный компромат на своего любимого соседа из уст его собственной дочери было, как не крути, в разы интереснее любой комедии. Девочка, отступив в сторону и позволив мужчине достать из холодильника неяркий картонный пакет, подняла на него внимательный взгляд. Ее рот тут же расплылся в хитрой ухмылке. – Папа даже не догадывается, что сзади на телевизоре есть такие же кнопочки, как и на пульте. – Мне кажется, мы подружимся, – хмыкнул Уилсон, принимая из маленькой ладошки широкую розовую чашку и снимая с подставки для посуды еще одну, поменьше, усыпанную нарисованными изображениями различных забавных котят. – Кстати… Девочка улыбнулась, легко кивнув в ответ. – Делли. – А? – непонимающе переспросил мужчина. – Меня зовут Делли, мистер Уилсон.