Повелитель стужи

***

– Христос с небес – встречайте! Улица пуста и бела. Звезды мерцали на небе ярко, а ночь так выхолодил мороз, что казалось – их сияние порождало тонкий звон. Ветер бросал на разгоряченные щеки снежинки, уносил прочь беловатые облачка пара, вырывающиеся изо рта. Закутанный в тяжелую шубу до пят, в валенках не по ноге, в косматой шапке, Кёнсу неуклюже вышагивал по деревенской улице, залитой лунным светом, сопя и отдуваясь. Под мышкой он зажимал кулек с козулями. Во рту набежала слюна и он заторопился, предвкушая, как развернет дома шершавую бумагу, явив на свет божий дивные рождественские пряники, покрытые белоснежной глазурью, за которой скрывалось розовое тесто, щедро сдобренное медом, орехами, лесными травами и кореньями. Белый снег и черное бездонное небо, усеянное острыми льдинками звезд – а между ними только смех, перезвон колокольчиков да звучный хор голосов. Су пошел навстречу голосам. В зверином меху жарко, шапка сползала на брови, пот щекотал шею. Под ногами вкусно хрустел снег. Ряженые идут! – Славите! Христос рождается! Славите! Голоса становились все отчетливей – вот уже в общем гуле можно разобрать отдельные – молодые и звонкие. Вереница огоньков потянулась по улице – это колядники шли – отгоняли песнями нечисть. Кёнсу смотрел на хохочущую ватагу, и ему нестерпимо хотелось стать частью этой веселящейся толпы, петь вместе с ними, колядовать и славить. Но, несмотря на то, что любой житель мог стать колядником, Кёнсу вряд ли бы кто-то предложил. Он был здесь чужим. Су не смог бы сейчас логически объяснить внезапное охватившее его желание сбежать от суеты большого города и податься в глушь на праздники. Просто в одно декабрьское утро он проснулся и понял – не вынесет больше не минуты в своей квартире. Горнолыжные курорты ничем не отличались от набивших оскомину ночных клубов, выставок и ресторанов. Решение пришло само – будто кто-то невидимый, стоя за плечом, шепнул: «Тебе нужно туда». История была долгая и путанная – кого-то вроде бы выселили, или переселили, хранились какие-то письма, вспоминались обрывки разговоров деда с бабкой, но факт оставался фактом – у столичного парня со странным именем и раскосыми глазами вполне себе имелось наследство в виде дома в лесной морозной глуши с труднопроизносимым названием. Зуд нетерпения нарастал и не покидал его до тех пор, пока Су месяц назад не очутился на полустанке с дорожной сумкой в руках – поезд, пофыркивая, тронулся сквозь снежную пыль, а полная проводница помахала ему напоследок сигнальным флажком. Он растерянно взглянул на чернеющую вдали опушку леса, возле которого прилепилась деревушка, и побрел по занесенной снегом дороге в сторону жилых огней. Дом на околице деревни, доставшийся в наследство от бабки, был совсем не таким, каким он его запомнил – светлым и просторным, наполненным запахом свежего хлеба, молока и меда. В тот вечер он настороженно смотрел на Су пустыми окнами, выставлял потемневшие ребра стен – будто демонстрировал, что сдал без крепкой хозяйской руки. Востроглазая старушка, живущая по соседству, сразу заприметила незнакомца – вышла на крыльцо, обсмотрела всего, чуть ли не принюхивалась, а затем, вспомнив, заулыбалась беззубо, всплеснула руками, потащила в пахнущее овчиной тепло дома. Тетка Мара. Почти и не изменилась за десять с лишком лет. Ключи нашлись в узелке под печкой. На Су навалилась усталость – после горячего чая с шанежками никуда идти не хотелось, но мысль о холодном и пустом доме, который его ждет, не оставляла, и он со вздохом встал: – Пойду, бабуля. Спасибо за угощение. Поздно уже. – Холодно тебе, поди, будет тут, китайчонок, – всплеснула та руками, взглянув на уже засобиравшегося Кёнсу – модное пальто и ботинки на тонкой подошве мало подходили для такой погоды – и полезла с сундук, где, переложенные пижмой и нафталином, лежали старые вещи. – Бери-бери, ты же тут надолго? И посмотрела пристально, будто знала что-то. Так началась его зимняя жизнь в деревне. Отнеслись к нему доброжелательно – научили топить печь, помогли с дровами, надавали еды. Даже зашли поздороваться старые знакомцы – правда, все эти суровые на вид и сильные мужчины слабо у него вязались с воспоминаниями о шумных мальчишках, с которыми он, чумазый и босоногий, проводил каждое лето вплоть до четырнадцати лет, пока бабушка не умерла, и больше не к кому стало приезжать. Держались они свободно – расспрашивали о городской жизни, шутили и вспоминали детство, но после к себе не звали. Кёнсу отчасти понимал их смутную настороженность к чужаку. Толпа медленно продвигалась от крыльца к крыльцу. Впереди всех шел звездослов с посохом, перевитым колокольчиками, украшенным нестерпимо золотой звездой. За ним следовал мехоноша – высокий и плечистый сын местного учителя. Мешок из домотканой холстины едва был заполнен наполовину. Следом за ними шли девушки и парни в шляпах, украшенных сухими цветами и разноцветными лентами, со светильниками в руках – колыхались внутри свечные огоньки, накладывая на лица желтоватые тени. Колядники взошли на крыльцо. Когда Су поравнялся с ними и хотел было поздороваться, дорогу ему преградили подошедшие ряженые. В руках у них не было огней, оттого они выступили из темноты бесформенной массой – жуткими сумеречными силуэтами со звериными мордами – бледными, уродливыми, покрытыми алыми разводами. Кёнсу отшатнулся в испуге. Перед ним будто воочию стояли все те существа из пугающих преданий, совсем не похожих на добрые рождественские сказки: шуликуны, которые бегают по улицам с железным калёным крюком в руках, протыкая бока жертвам; караконджулы и врколаки, которых видят только люди, рождённые в субботу; ужасные немые святочницы, чье тело покрыто длинными волосами; вернувшиеся мертвецы – навье, которые принимают звериные обличья, скрываются за масками и личинами, чтобы ходить среди живых на Рождество, пока первые петухи не прогонят их прочь – он готов был поверить, что именно умершие и стоят перед ним. Не было только среди них самого пугающего – беловолосого и ясноглазого повелителя стужи, чье дыхание – лютый холод, чьи слезы – сосульки, иней – замерзшие слова, а волосы – снежные облака. Не приведи господь встретить его, а если увидишь – нужно пригласить на угощение, иначе превратит тебя в ледяную глыбу одним постуком посоха. Но вот кто-то в толпе нарушил молчание – гулко ударил в бубен – раз, второй, подхватили ритм колокольчики, и морок исчез. Не было перед ним никаких мертвецов, только веселые ряженые – кто с чернеными сажей щеками, измазанные свеклой и белилами, кто в масках, закрывающих лицо, в тяжелых звериных шкурах, в вывернутых мехом наружу овчинах, в косматых шапках, с непокрытыми головами, которые венчали рога, но все – живые, теплые. Едва переведя дух, во все глаза смотрел Кёнсу на взвизгивающих, крутящихся и подскакивающих подле него – вот медведь, а там – волк, и свинья, и козел, и черт, и тонконогий аист, и большие и малые дети леса. Никого из деревенских не узнать. Су пристально вглядывался в ряженых – и вот все же за звериными личинами стали угадываться знакомые лица соседей по улице. Су улыбнулся несмело – толпа призывно загудела. В этот момент поводырь гулко постучал в дверь, крикнув: – Хозяева, открывайте ворота! За ним подхватили остальные: – Мы поклон принесли! Выглянул хозяин – приземистый, с ладной бородой, нахмурился притворно: – Вы кто такие? Затараторили, зашумели ряженые на разные лады: «Мы люд не простой — из далеких краёв. Люди все бывалые, из-под самого рая. Идём мы от пана Года, Что носит бороду, Широку, как лопату, Сиву и мохнату. Мы к лету идём, Козу ведём и радость несём. Широки ли стены, чтобы нам потанцевать? Хороша ли хозяйка, чтобы нас угощать?». И вот уже по заведенному с незапамятных времен обычаю начался торг – шуточный, но оттого не менее обстоятельный. Колядующие угрожали и льстили, упрашивали и бранились, а хозяин все упирался да отнекивался, но понемногу уступал. Кёнсу смотрел во все глаза – все для него было в новинку, хотя он и имел смутное представление о происходящем. Вот уже хозяйка, радушно улыбаясь, вынесла и пироги, и конфеты, и румяные баранки, ссыпав все в мешок, а хозяин напоследок щедрой рукой бросил денег. К концу ночи весь мешок будет полон – тогда и начнется пир горой! Ряженые тоже без дела не остались. Козел и свинья затеяли потасовку, то сходясь, то снова нападая под размеренный стук бубна и одобрительные выкрики. Козел блеял, тряс бородой, крепко вцепившись свинье в загривок, та пыталась сбежать, похрюкивая и визжа. Все, встав в круг, хлопали, одобрительно свистели. Кто-то схватил Кёнсу за шиворот, втащил в толпу, сунув в руки стаканчик с обжигающей жидкостью. Су стоял среди этих людей, совершенно сбитый с толку, но радость наполняла его до краев – а отчего – он и сам не смог бы сказать. Ряженые затянули колядки, заревели на разные лады звериными голосами, притворно дрались, катались по снегу, бросались снежками. Неожиданно сзади Кёнсу раздалось: – Эй, городской! Су обернулся, и сразу метко пущенный снежок попал в лоб. Мимо промчался «волк», крикнул со смехом: – Раньше у тебя получше реакция была! – подначил он беззлобно. Кёнсу узнал голос светловолосого мальчишки, казавшегося в детстве лучшим другом на всю жизнь. Кёнсу отплевавшись, зачерпнул пригоршню снега, слепив снежок. Поддерживая мешающий кулек и путаясь в шубе, он ринулся следом. Рождественская ночь была в самом разгаре. Скоро, совсем скоро стылое утро накроет притихшую деревню, но сейчас казалось этой ночи не будет ни конца, ни края – только теплый, наполненный весельем праздник, немного хмельной от улыбок девушек и горячего домашнего вина. Остальные тоже присоединились к забаве. С визгом под ногами путалась малышня. Парень, хохоча, прятался за ряжеными, метко обстреливал противника. Кёнсу весь взмок, шапка сбилась набекрень, но попасть в наглеца так и не удалось. – Снова мимо! Дразня, «волк» выхватил у зазевавшегося Су кулек с пряниками, и побежал прочь. Эту добычу Су не мог потерять. Он гневно закричал: – Отдай! Отдай! Но тот, проигнорировав слова, торжествующе потряс кульком, и нырнул за угол забора ближайшего дома. Первоначальный азарт смешался с легкой обидой, и Кёнсу кинулся следом. Колядники как раз подошли к дому сельского головы, предвкушая богатые гостинцы, и никто не заметил ни пропажи волка, ни городского. Повернув за угол, Кёнсу оказался в проходе между домами. Память услужливо подсказала, что ведет этот проулок к старому колодцу, за которым начинался лес. Колодец был пересохшим, летом – он помнил это точно – зарастал дикой малиной и мятой. Кажется, стоял он еще с таких древних времен, что даже вызвал интерес археологов. Может, на дне его лежали тонкие косточки юных дев, которых приносили в жертву богу воды? Кто знает. Сейчас же все вокруг замело снегом, на котором виднелась четкая цепочка следов, уходящая к лесу. «И чего его туда понесло?», – с раздражением подумал Су, хотел уже плюнуть и вернуться, но перед глазами стояли восхитительные пряники, казалось, он даже почуял их аромат – они стали его целью, тайной одержимостью на сегодняшний вечер. А попросить еще было решительно неудобно – и так тетка Мара слишком много для него делала. Пригласила на Сочельник, чтобы «бобылем не сидел, хоть со старухой, а все ж веселей, да и бабку я твою знала, и тебя еще мальчонкой». Старушкой она была словоохотливой, шустрой, но со странностями. Причудливо сплелись в ней горячая христианская вера и темное, языческое народное прошлое, то и дело высовывающее косматое ухо из всех традиций. За этот месяц он наслушался столько разных холодящих кровь преданий, что впору было становиться этнографом. Оттого неуютно было по вечерам, и он даже поймал себя в одно утро на мысли, что надо бы оставить молоко домовому. А вот сегодня, к примеру, стол накрыла по всем обычаям верующих, но подстелила сена под скатерть, положила чеснок на окна, а после вечери оставила всю еду на столе. Кёнсу ринулся помогать убирать, но она строго глянула на него, поджав губы, и ответила: «Оставь, чтобы мертвые полакомились. Может, и бабка твоя зайдет, почуяв твой дух – больно сильный». У него аж мороз по коже прошел от таких слов, а та лишь пожала плечами, будто тут встреча с мертвецами – обыденное дело. Может, так оно и было. – Эй, – крикнул он в белую пустоту. – Отдай пряники! Я и тебя угощу! В ответ – тишина. Мороз пощипывал щеки и нос. Поправив шапку, Су двинулся по следу. Голоса и музыка отсюда были еле слышны: – Бегла свинка от Максимка, Да сгубила коляду. Вот уже и запорошенный сруб колодца показался, и опушка леса придвинулась вплотную, а следы все не кончались, вели к малиннику. Может, парень затаился там? Су сделал несколько шагов и остановился, оглядываясь. Морозный воздух был наполнен каким-то сладким запахом – но запах этот будил тревогу. – А ты, хлопчик, Не гуляй, не гуляй… Тишину прорезал хруст. Су двинулся осторожно к зарослям, внутренне готовясь, что ряженый выскочит на него, чтобы напугать. Тогда они рассмеются, одобрительно похлопав друг друга по плечам, и отправятся обратно. Почудилось какое-то чавканье, или сопенье – не разобрать из-за криков. Видимо, довольные богатыми гостинцами, колядники заулюлюкали, запели громче. – А колядки собирай, собирай… Под ногой что-то зашуршало. Кёнсу опустил голову и увидел свой кулек с пряниками, поднял его машинально, сунув за пазуху, и перевел взгляд чуть дальше. В стремительно чернеющем снегу лежало растерзанное тело, а рядом с ним, задрав косматую голову на луну стояло неведомое существо. Брошенная поодаль маска козла – уже ненужная, потому что незачем было скрывать существу себя – пялилась на звезды. Существо, облизнув длинным языком широкий рот, ухмыльнулось, сверкнуло кинжалами зубов, и двинулось на Кёнсу. Тот задушено пискнул и ринулся в назад, хватая обжигающий воздух – к людям, к звукам, к огням. Шапка приглушала звуки, и он не мог понять, есть ли за ним погоня. Сердце было готово выпрыгнуть из груди, шуба предательски обвилась вокруг непослушных ног, и Су упал лицом просто в снежную пыль.

***

Когда он с трудом открыл глаза – то уже лежал на спине, а в груди все нещадно горело. Черные ветви деревьев нависали над ним, луна шла рябью от их покачивания. На него в упор смотрела маска, покрытая красными разводами. За ней появилась еще одна – черная, увенчанная раскидистыми рогами, следом – еще и еще, они обступили Су, всматриваясь в него черными, безжизненными провалами на месте глаз. Существа рычали негромко, тянули к нему руки с острыми когтями, но отчего-то медлили. «Навье», – мелькнуло в затуманенной голове перед тем, как тело пополам раскроила острая боль – от лба до живота – и с когтей одного из них закапала – его, его! – горячая кровь, прожигая наст. Он едва не потерял сознание, но удержался на краю. Сердце горячо билось, не желая мириться со смертью, а маски были все ниже – он ощущал их смрадное дыхание, звериный лесной дух, шедших от шкур. Кёнсу всматривался в сужающиеся в зрачок небо и больше всего он хотел, чтобы смерть была быстрой. Снежинки, до этого медленно падающие вниз, взметнулись неведомой силой. Повалил густой снег, свиваясь в спирали, хлестал по маскам. Кёнсу заколотило от холода – губы слипались, а пальцы он уже и не чувствовал –такой сильный холод был. Раздался звон – снег жалобно отзывался на шаги идущего. – Не в моем лесу! – раздался ровный голос. Вдалеке завыли протяжно волки, будто подтверждая сказанные слова. – Не в эту ночь. Будет вам уже живых. Существа недовольно зарычали, отступая в стороны – для неживых дымящаяся кровь – единая услада. Су услышал треск, будто разбивали лед, а затем визг и завывание – и черные тени отступили, оставив его лежать под мертвенно-бледной луной. Сил двигаться не было. Во рту разливался сладковатый привкус, и холод куда-то отступил. Хотелось спать – до того тепло и уютно стало. Снег заметал его все больше. Мелькнула над головой мерцающая тень, а затем рывком его куда-то потащили, заставили сесть, прислонившись к дереву. Кёнсу в негодовании открыл глаза – зачем его вытащили из сонного блаженства – и увидел через танцующую метель сидящего перед ним на корточках мужчину. У него были белые, как свежий снег, волосы, брови цвета измороси, а глаза – как лед на реке – просвечивающий васильковой синевой, переходящей в опасную дымчатую серость. Казалось, на миг вспыхнули в них колдовские огни, погаснув тотчас. Мужчина с сожалением посмотрел на застывшую алой коркой кровь, а затем скользнул пальцами по окровавленному лбу, провел по губам, положил руку на грудь, и прильнул к его рту губами, проникая острым как кромка льда языком внутрь. Этот поцелуй был квинтэссенцией холода – Су забился, пытаясь бороться, заколотил руками, а затем обмяк – внутри него разливался невиданный покой. Ни боль, ни холод уже почти не имели значения, но почти – недостаточно, и он одеревеневшими руками попытался притянуть мужчину ближе в безотчетном желании навсегда перестать чувствовать что-либо, но тот вдруг отступил, с интересом всматриваясь в лицо Су. – Не думал, что свижусь с ведовской кровью таким образом. А жаль, стал бы моим слугой, но не могу нарушить обещание – не трогать несущих знание. Он провел рукой над лицом Кёнсу, и тот ощутил, что холод отступил – не обманчиво-предсмертно, а по-настоящему. Но все равно было трудно разлепить застывшие губы, чтобы спросить. – Кто ты? Мужчина удивленно приподнял бровь, а затем недоверчиво уточнил: – Правда не знаешь? Кёнсу слабо кивнул. – Меня кличут повелителем стужи, хозяином замерзших душ, вожаком волчьей стаи, царем подземных земель – выбирай, что тебе по душе. Волчий вой раздался за деревьями – мерцали желтые глаза – следили пристально, готовые в каждую минуту по взмаху белой до синевы руки вонзить клыки. В голове Су слабо зашевелились мысли – что там ему говорила соседка, бабка Мара? Он со стоном согнул пальцы – больно ими двигать, больно нащупывать – вытащил застрявший за пазухой пряник – на белой глазури красные пятна – его кровь: – Я приглашаю тебя разделить угощение, повелитель стужи. – Я принимаю приглашение, – ответил тот, забирая сладость. Чудится Кёнсу легкая насмешка в словах духа. – Но для этого тебе нужно не умереть. Он простирает руку – взмывает вверх снежный вихрь, окутывая их молочной пеленой, а через мгновенье пурга утихает – только деревья потрескивают от мороза, да падаю с веток застывшие снегири, а на поляне, залитой лунный светом, ни души.

***

Далеко на севере, там, где царит вечная ночь, где вечная зима вгрызается белыми зубами в стылую землю, живет повелитель стужи. Половину года пустуют владения, пока хозяин зимы путешествует по миру, сковывая льдом реки, насылая метели и вьюги, собирая звериную и человеческую дань. Те, кому дано видеть больше, говорят, что, встретив его один раз – уже никогда не забудешь. Он вечно юный и бесконечно прекрасный, как может быть прекрасен только безупречный лед и снег. Погружая мир в снежный сон, он дает земле передышку перед новой жизнью – своего рода это любовь.

***

Он с усилием поднял веки, утонув в белизне вокруг. Воздух был колким, морозным, но холода он не ощущал. Наоборот, тело подсказало, что лежит он не на снегу, а на чем-то мягком, а сверху давило тепло и мех щекотал губы. Кёнсу попытался подняться, но в тот же миг на плечи с силой легли властные руки, заставляя лечь обратно. Он зажмурился крепко, чуть не задохнувшись от ужаса, когда ощутил, как холодные – холодней чем любые человеческие – пальцы скользят от плеч к животу, ощупывают бока, мнут по-хозяйски. – Боишься меня так, что забыл, как дышать? – раздался над ухом ровный голос. Су открыл глаза – на него смотрели уже знакомые переменчивые, как лед по весне, глаза. Хозяин зимы моргнул – черные, будто облетевшие деревья, ресницы скрыли на миг внимательный взгляд, а затем улыбнулся, обнажив острые зубы. – Не смотри так на меня так, ведающий. А то я могу передумать и забрать твое сердце себе. Он откинул меховое покрывало, бесцеремонно осматривая Су, хмыкнул довольно: – Сильна еще моя власть. Дети леса постарались на славу, залечив твои раны. – Я не ведающий, – проскрипел Су – голос плохо его слушался. – Меня зовут Кёнсу. – Что ж, – после недолгого молчания произнес повелитель стужи. – Мое имя тебе уже известно.

***

Спустя некоторое время Кёнсу было позволено встать. Он с удивлением бродил по покоям повелителя зимы, щурясь от слепящей снежности, окружающей его. – Нет ничего ярче и теплей снега, – с затаенной гордостью говорит хозяин стужи. Все комнаты изо льда, искусно украшенного резьбой. Каждая – краше предыдущей. Повелитель зимы шел рядом с восхищенным Су, улыбаясь краешками губ – похожий на лукавого мальчишку. – Нечасто выпадает возможность похвалиться, – отмечает он. Су все это время кажется, что он все же умер и попал в загробный мир – настолько противоречит всей существующей реальности то, что он идет рядом с существом, о котором можно прочитать разве что в сказках. Но кто верит написанному в них? Кёнсу не чувствует ни голода, ни жажды – так как он может быть живым? Но он все еще мерзнет от холода, кутаясь в подаренный хозяином стужи мех, и сердце его, хоть и медленно, но бьется – он проверяет украдкой по пару раз на дню. Повелитель зимы любопытен – по вечерам (Су привычней думать, что это вечера, потому что снаружи и так кромешная тьма, просто в это время молчаливые слуги вносят в залы светильники, где мечется пойманный северный свет, освещая зеленоватыми сполохами стены) он садится рядом с Су прямо на пол и расспрашивает обо всем. Он никогда не видел лета, не считая нескольких раз, когда еще подростком сбегал на несколько дней, ошеломив всех внезапной метелью в июле. Кёнсу пришлось долго и подробно рассказывать обо всем, вплетая в истории и свои собственные воспоминания. Он запнулся, вспомнив о растерзанном парне. Хозяин зимы уловил его печаль. – Если тебя это утешит, он не страдал. – Кто это был? – осмеливается спросить Кёнсу. – Духи леса. Они были рассержены и голодны. Раньше это были их дни – все время, начиная от самой долгой ночи в году, и почти до конца моего правления, пока не приходит время моей младшей сестры Лели, их почитали, ублажали подношениями, просили о защите. Это было сытное время, – он мечтательно прикрыл глаза. – А теперь все забрал этот чужой бог. Нам достаются лишь крохи. Вроде твоего пряника. Кёнсу молчит, нахохлившись, а затем все же спрашивает: – Разве ведающие не чтят вас? Хозяин стужи смеется: – Чтят. В обмен на силу. Вспыхивают в его глазах белые сполохи гнева. Кёнсу смотрит на этого грозного, но почти забытого духа, и ощущает прилив жалости. Хозяин зимы вздыхает горько, а потом говорит мечтательно: – Вкусные были пряники. – Разве вы едите? – округляет глаза Су. – Не в буквальном смысле – мы вкушаем наговоренные на подношения просьбы и мольбы, которые дают нам силу, но этот, – он улыбается заговорщицки, – я съел взаправду. Твоя кровь позволила, – и добавляет с невинной жестокостью. – Уверен, она вкусней, чем была у того деревенского паренька. Су с опаской отодвигается, но хозяин зимы не позволяет ему отсесть далеко, хватая за запястье – кожу обжигает холодом и синие следы расползаются там, где ее коснулись пальцы. – Я не хочу тебя сьесть, – успокаивающе шепчет дух. – Иначе зачем бы тебя спасал? – Это обещание или самовнушение? – спрашивает Су. – Решай сам, ведающий, – глаза вспыхивают колдовским огнем. Хозяин зимы толкает его рукой в грудь, заставляя упасть навзничь на пушистый мех. Так хищник сбивает с ног свою жертву. – Я хочу думать, что это обещание. Тогда это будет означать, что я тебе не безразличен. – Су улыбнулся, чувствуя, как внутри разливается хмельной огонь от дерзости произнесенных слов. – Думай, – тянет хозяин стужи, и Су совсем не удивляется, когда после этих слов следует поцелуй. Он думал, будет холодно, но внутри разливается тепло. На теле расцветают синие цветы – отметины властных пальцев. Хозяин стужи с сожаление смотрит на них и отстраняется, но Кёнсу не отпускает его, вышептывая: – Я сильный. – Тогда не говори о силе, – кривится в усмешке рот, – а докажи ее мне. Они резко подались навстречу друг другу. Царапнула губы, как прошлый раз, острота зубов. Дух целовал его жадно, исступленно, с каждым поцелуем становясь все теплей. Тело Су, ощущая тепло чужого тела, реагировало на ласку болезненно остро, требуя все более откровенных прикосновений прогибаясь навстречу, отзываясь послушно. Но в один миг повелитель зимы отстранился, и Кёнсу сам потянулся навстречу, с обиженным недоумением упершись грудью в жесткую ладонь. – Ты сам не захочешь дальше. – Оставь этот выбор мне… Шепот ползет поземкой: – Тебе должно быть холодно. – Мне тепло, – отвечает Су, запуская пальцы в снежную метель волос. – Тебе холодно? – спрашивает повелитель стужи, входя сильно и плавно, начиная двигаться медленно и неотвратимо, как горная лавина. – Мне тепло, – выдыхает Кёнсу, выгибаясь навстречу и царапая белую кожу спины. – Что ты чувствуешь? – Что мое сердце бьется за двоих, – выстанывает Су. В себя Кёнсу приходил долго, в изнеможении лежа на шкурах. Все тело пылало. Рядом лежал хозяин стужи, непривычно теплый, уютный. Кёнсу даже на миг испугался, что он растает, обернувшись звонкой капелью, но тот, подставив ладонь под голову, повернулся, прошептав: – Мин. – Что? – не разобрал Су. Когда-то давно меня звали Мин, – безмятежно ответил тот, перекатываясь на спину и притягивая к себе Кёнсу. Так проходили дни, наполненные разговорами, и ночи – стонами. Кёнсу кажется, что с каждым днем Мин становится все теплей и человечней, но не замечает, какой прозрачной стала его кожа, и как все тише стучит сердце в груди. В этот вечер хозяин стужи особенно нежен – Кёнсу кажется, что в покоях начнется оттепель – так жарко любил его повелитель зимы. А после сказал ровно – голос, как лед на реке, но это спокойствие обманчиво – вот-вот побегут по льду трещины и ухнешь в обжигающий бурный поток. – Тебе пора уходить. Живые не могут долго находиться в моих владениях, им тут не место. Кёнсу даже не успел ничего возразить, как по взмаху руки бестелесные слуги облачили его в одежду, снежный вихрь взметнулся вокруг него и потащил прочь, только заметил, что будто бы ледяные дорожки протянулись по щекам хозяина ледяного дома.

***

Нашли его через несколько дней после Рождества, в беспамятстве лежащего на краю деревни. Он метался в бреду неделю, пока Мара выхаживала его, натирая остро пахнущими травами, шепча слова на незнакомом языке. А когда он наконец очнулся, то вскрикнул, ловя руками воздух: «Не отсылай меня». Мара провела сухой рукой по его лбу: – Ты дома, мой мальчик, среди живых. Он жалобно заскулил: – Мне нужно обратно, к нему. Старуха строго ответила: – Живым нечего делать среди духов. Ты легко отделался. Не в пример сыну кузнеца, которого загрызли волки. – Это были не волки, –вскинулся Су. – Не волки, – пожевав губами согласилась Мара. – Но остальным об этом знать не надобно. Не успела я, старая, накормить их всех, вот и приключилась беда. Завтра похороны. Кёнсу удивленно спросил: – Как завтра? Меня же не было не меньше двух месяцев. Мара сунула в руки Кёнсу чашку с горячим супом и сказала: – Там время идет иначе. И Су понял, что она знала с самого начала, куда он пропал. Она помолчала, будто обдумывая что-то, а затем заговорила успокаивающе: – Ты, конечно, не здешний в этих местах. Не хочется взваливать на тебя эту ношу, но кровь не водица. На будущий Сочельник я уже буду есть по ту сторону стола. Кому-то нужно остаться – приглядывать за духами. – Мне? – запоздало догадался Кёнсу. – Но почему? – Сила в тебе великая живет. Солнечная. Оттого и хозяину стужи ты, видно, сильно понравился – тянется он к теплу, хоть и промерзший насквозь. Он имеет власть над этими местами – держит в узде всю нечисть. Я его, почитай, за всю жизнь пару раз видела, да и то мельком. Не захотел мне помогать. Сказал, мол, на что мне сила дана. Мара потом еще долго рассказывала о его детстве, о бабке, которая тоже была ведающей, только не приняли ее местные духи, о том, как углядела в мальчишке, приезжавшем на лето, золотистую искорку силы, которая грозила разгореться в настоящий костер. «И правда», – подумалось Су. – «Ведь ни разу, какими бы опасными не были их забавы, ни царапины не получил. И чуть не утонул, и в лесу заблудился, и на медведя наткнулся однажды, а сколько змей переловил, ягод перепробовал – и все как с гуся вода, будто невидимые силы защищали». Ему хотелось бы сейчас думать, что это был повелитель стужи, но Су помнил, что летом это вне его власти. Царапнуло острой льдинкой в груди – как он там, бесконечно одинокий в своих ледяных чертогах? Скучает ли также, как Су, или неведомы существам иного мира людские чувства? Он вздохнул, заворочавшись в кровати. Мара похлопала по одеялу рукой: – Спи уже, а то ночница придет, учуяв тоску, – и добавила. – Приходили соседи. Переживают о твоем здоровье. Гостинцев нанесли.

***

Поправившись, Су решил вернуться в свой дом. Он уже все для себя решил. Родители, конечно, не поймут, сочтут за блажь, но характер у него был упрямый, и он знал, что запретить остаться в глухой деревне они ему не смогут. Деньги еще есть, да тут их и тратить некуда. Местные уже к нему привыкли, а одиночество Су не пугало. Конечно, он убеждал себя, что остается ради – страшно сказать – поддержания хрупкого соглашения между миром духов, нечистой силы и живыми – но в глубине души понимал, что просто не сможет улететь за сотни километров, зная, что упустил призрачный шанс снова увидеть хозяина стужи. «Места тут такие, междумирные», – объясняла ему Мара, втолковывая азы ведовства. – «Все они сюда сползаются, слетаются, и только тут с ними толком поговорить можно». В эти дни он тщетно бродил последние дни по лесу, изнемогая от тоски и мороза, выкрикивая имя хозяина зимы, слыша только воронье карканье в ответ, но надежды не оставлял. Этим вечером за окном не на шутку разыгралась метель. Кёнсу сидел у огня, тщетно пытаясь согреться. После времени, проведенного с повелителем зимы, казалось, внутри него все заледенело. Он чувствовал острую тоску. Поленья трещали, осыпаясь желтыми искорками в черную золу. Он смотрел и смотрел на огонь, пока тяжелая дремота не сморила его. Вот уже до первых петухов совсем недолго, и от огня осталось только одно слабо тлеющее полено. Кёнсу проснулся от дрожи, непонимающе озираясь по сторонам спросонья – в первые секунды тяжело было отличить сон от яви – встал с кресла, волоча за собой теплое одеяло, опустился на колени, вороша золу кочергой, пристраивая на алые угли два поленца. Пламя начало разгораться, но внезапный порыв ветра сбил тонкие язычки. Задребезжало стекло. Су обернулся – окно было распахнуто настежь и снежинки свободно кружили по комнате, оседая на пол. Екнуло в сердце с надеждой. За окном разыгралась настоящая метель – снег валил густыми хлопьями. Су, дрожа от зимнего холода, подобрался к окну, тщетно пытаясь рассмотреть призрачный силуэт в хороводе снежинок. Порыв ветра швырнул в лицо холодные, царапающие кожу кристаллы – Су зажмурился, но не отступил и крикнул: – Если уж пришел, то дай тебя увидеть! Снег валил в открытое окно, заполняя комнату. Холодный и мокрый, он облепил настольную лампу, и та лопнула, оставив после себя лишь стеклянные брызги. Все погрузилось во тьму – волчьими глазами горели угли в золе. Посреди комнаты снежный вихрь стал скручиваться плотным водоворотом, медленно обретая очертания человеческой фигуры. Снежный вихрь прекратился, мягко опадая редкими снежинками – перед Су стоял хозяин стужи, надменно вскинув подбородок. – Зачем ты позвал меня, Су? – спрашивает Мин. Лицо его бледно – талый снег, а в глазах бурлит горная река. – Позволь мне остаться рядом, – просит Су, но дух непреклонен. – Я выпью тебя до дна, и ты умрешь. Знаешь, сколько таких уже было? Но Су и сам отличный лжец – он видит, как подрагивают губы хозяина стужи – за окном начинает слышаться звонкая капель. Ему больно. – Я стану сильней, и ты не сможешь так просто от меня избавиться, – грозит ему Кёнсу. Дух взмахивает рукой, осыпая на пол снежинки: – Тогда и поговорим. А до тех пор не ищи меня, как бы тебе этого не хотелось. Кёнсу упрямо кусает губы. А затем поднимает на повелителя стужи решительный взгляд, и подходит совсем близко. Ему смертельно холодно – здесь, в мире живых другие законы. Не в силах хозяин зимы усмирить свою грозную силу – волосы и ресницы Су покрывает иней, белеют щеки и губы. Он выдыхает с улыбкой – лопается кожа на губах, и капельки крови тотчас застывают в ледяные бусинки. – Я согласен, но только подари мне еще один поцелуй. Вьюга неистово пляшет на улице, метет хвостом в доме, окутывает своего повелителя царственной мантией, и хозяин стужи раскрывает объятья человеку навстречу, не в силах противиться жаркой силе.