Годы и сигареты

Джим Хоппер прячет тетрадку с конспектами по истории в свою сумку и возмущённо жалуется: — Тачерка опять меня завалила! Джойс смеётся, закрывая шкафчик с вещами. «Тачерка» — миссис Татчерсон, преподаватель по истории, женщина в очках-половинках и туго стянутым на затылке пучком. Суровая, как генерал армии второй мировой войны, два выпускных класса уже разбиты в неравном сражении и позорно сбежали к учебникам зализывать раны. Хотя у самой Джойс ни с предметом, ни с учителем проблем не было, и высшая оценка уже красовалась в табеле. — Улыбнись ей пошире, Хоп, — она подмигивает. — Задействуй свою харизму. — Ха-ха, — Хоппер безуспешно пытается сурово глядеть, опираясь плечом на ряд железных шкафчиков, и выражение лица смягчается с каждой секундой. При своих сорока килограммах Джойс не трудно найти парня, рядом с которым можно ощущать себя хрупкой, но только рядом с Хоппером это чувство достигает своего абсолюта. Джойс не выдерживает и поправляет загнувшиеся лацканы его серого пиджака, осторожным, почти нежным движением. — Ты сдашь историю, понял? — вкладывая в голос всё мастерство убеждения, говорит она. — Ты зайдёшь в класс к Тачерке, как победитель, и выйдешь оттуда так же. — Твои конспекты помогут мне в этом, мой капитан, — со смешинкой, прищурившись, отвечает он. И Джойс снова смеётся. Они расстались месяц назад, и Хоппер мог бы взять конспекты у кого угодно, но пришёл к ней. Джойс не хочет думать, что это могло бы значить. Возможно, экзамен по истории — это их пальмовая ветвь мира. — О, как раз ищу парочки для альбома выпускников, — раздаётся бодрый голос, и Джойс с Хоппером синхронно оборачиваются. Фотограф — высокий, тучный мужчина, держит в руках массивную камеру с блестящим отражающим диском. — Мы не пара! — хором восклицают они, и мужчина недоумённо изгибает мохнатую бровь. — Да неужели? — Мы просто друзья, — с вызовом говорит Джойс, скрещивая руки на груди, и Хоппер в подтверждение её слов серьёзно кивает. Полуправда как фальшивая нота, и мужчина переводит взгляд с одного на другого, усмехаясь. — Не настаиваю, дружбу пронести сквозь года, наверное, легче, чем влюблённость. Но в любом случае, мне нужны пары друзей для серии снимков на разворот, вы будете принимать участие или нет?

***

В мыльной пене отмокает жирный противень, на котором запекалась курица. Еда основательно съедена, но по кухне все ещё сквозят ароматы пирога с вишней, запеченных овощей и прочих вкусностей. За окном уже стемнело, и светильники на стене тускло освещают кухонный гарнитур, холодильник с фруктами-магнитами и плиту. За стенкой Макс громко спорит с Дастином, кто круче, Чудоженщина или Супермен. Майк и Уилл смеются, каждый подкидывает свои ценные аргументы в помощь Дастину, но он возмущается, что справится сам. Джойс ополаскивает тарелку и передаёт Хопперу. Тот тщательно вытирает синим полотенцем, висящим на плече, и ставит в шкафчик. — Нам надо почаще устраивать такие вечера, — говорит Джойс. Мальчишки смеются так, что стены почти сотрясаются, слышится падение чего-то на пол (предположительно — стопки комиксов), и Хоппер лукаво прищуривается: — Уверена? Джойс хмыкает. — Уже не так, как десять секунд назад, — она стряхивает воду с кружки и передаёт Джиму. — Хорошо, что вы с Оди приехали. Хоппер встречает её слова задумчивым, долгим взглядом. Тем, который лучше, чем прикосновения, тем, который оставляет в душе теплоту. — Думаю, придётся перевести её с домашнего обучения в школу. В следующем году. — Ты готов к этому? — Джойс изумлённо изгибает брови. — Ты же поседеешь за первый же день. Хоппер пожимает плечами. — Это просто мысли вслух, — вздыхает он. — Обдумываю все варианты. Может, не в следующем году. Может, ещё через год. Рукава его рубашки закатаны по локоть, и Джойс касается его запястья. — Ты хороший отец, Хоп. Но ты не сможешь держать её вдали от людей вечно, ты же понимаешь? Хоппер молчит, лишь смотрит в её глаза. Она почти слышит «я боюсь снова облажаться», «я боюсь, что сделаю недостаточно». Они знают друг друга так долго, что иногда могут обходиться без слов. Вспышка фотоаппарата рассекает полумрак и тишину кухни. Джонатан стоит у порога и довольно улыбается. Ретируется в комнату прежде, чем они успевают открыть рот и посыпать возражениями. — Джонатан! — всё-таки кричит Джойс. — Ты знаешь, насколько это невежливо! Хоппер смеётся. — Это же второе совместное фото за столько лет знакомства. Она фыркает, но улыбка непрошено ложится на губы. Дети и Джим Хоппер — это две жизненные константы, которые поддерживают Джойс Байерс на плаву.

***

Оди выкладывает на стол две фотографии: одна из выпускного альбома, где Хоппер и Джойс стоят по стойке смирно, улыбаясь в объектив во все тридцать два. Второе фото сделано на кухне, и Джойс держит его за руку, а Хоппер смотрит так, будто она — ответ на все вопросы. Джойс раньше не замечала этого. Впрочем, она многое не замечала. Третье, что Оди кладёт на стол, словно джокер — рисунок, на котором бородатый здоровяк закован в цепи. — Я не понимаю, — говорит Джойс, растеряно глядя на девочку, ставшую ей дочерью. Оди глубоко вдыхает, будто собираясь с мыслями. Она неуютно ёрзает на стуле и заправляет волосы за уши. — Это, — наконец, она пальцем показывает на рисунок, — Уилл нарисовал ещё в Хокинсе, когда портал был открыт. Мы нашли только вчера вечером. Джойс сардонически изгибает бровь. Её сын всегда любил рисовать, и в этом, бесспорно, преуспел. Она вновь глядит на картинку. Не трудно уловить сходство, трудно произнести это вслух. — Рисунки Уилла уже предсказывали. Он нарисовал карту тоннелей под Хокинсом, — продолжает выстраивать цепочку своих рассуждений Оди. — И мы думаем, что это могло повториться, он мог случайно подглядеть будущее, когда связь с Изнанкой ожила. Этот рисунок… Это папа. — Оди, — шёпотом говорит Джойс и протягивает ладонь, чтобы коснуться её, но она взмахивает руками, будто прося подождать. — Утром я перебирала альбомы и нашла эти фотки, — Оди трепетно берёт их. — Я не могу уйти, чтобы найти папу. Но я чувствую, что он здесь. Даже не в Изнанке. Он здесь. Он жив. Джойс часто моргает, потому что слёзы подступают к глазам. Она не может себе этого позволить. Она должна быть сильной. — Милая, но твои силы… Разве ты… — Мои силы возвращаются, — она неотрывно смотрит на Джойс и говорит с такой уверенностью, что по спине бегут мурашки. Джойс не может усидеть на стуле, встаёт и нервно берёт с верха холодильника пачку «кэмел». Это невозможно. Она была там, когда Хоппер умер. И всё же фраза «я видела, как он погиб» была бы ложью. Не видела. Ничего она не видела. Джойс достаёт сигарету, стучит по упаковке и снова убирает. Пальцы дрожат. Оди сидит на стуле, словно идёт по канату, собранная, решительная, напряжённая. Готовая к любому исходу. Джойс закрывает глаза. Она видит, как Хоппер кивает, видит с такой пугающей яркостью, будто это произошло несколько часов назад. Боль в той части её души, из которой вырвали кусок, разгорается с новой силой. Она хочет снова его увидеть, снова обнять, снова говорить с ним. Она бы спустилась в сам чёртов ад, чтобы сказать ему то, что не решалась и не успела. — Ты не обязана верить мне сейчас, с такими доказательствами, но…- говорит Оди, её голос такой хрупкий, будто сорвётся. Джойс делает пару шагов и обнимает её, прижимает к себе так крепко, как может. Оди плачет, цепляется пальцами в кофту, и она укачивает её, гладит по спине и целует в макушку. Сама всхлипывает, но держится ради дочери. — Я верю, — Джойс смахивает слезу со щеки. Боже, она бы продала душу, лишь бы это оказалось правдой. — Верю тебе, моя милая. Но надежда очень опасная вещь. — Скоро я смогу найти его. Джойс снова целует Оди в макушку и прижимается щекой к её волосам. Надежда — опасная и шаткая вещь. Но это всё, что у них есть.