думай о море.

«я всегда на твоей стороне я всегда тебе буду другом если тебе станет страшно то ты можешь прийти ко мне и я спрячу тебя в шкафу где мы будем сидеть обнявшись» дзеси икита

Весна шагает по улочкам города, смахивает снег с веток деревьев, разводит слякоть и пускает на людей теплые лучи, что вызывают у них улыбки. Эрен все еще любит весну. Все еще. Его весна также безответна, не с кем ее поделить, и она остается внутри, но горит, все еще горит. Только вырывается уже наружу и, наверное, спалит всех вокруг, а от него только угольки оставит. Эрен улыбается, понимая, что смог удивить его, а потом вспоминает, что не видел его две недели и четыре дня. И где Он? Он. Номерами они не обменялись, просто потому что просто. Наверное, и не значит Эрен ничего для него. Наверное? Так и есть. В голове только красный шарф, который теперь принадлежит Леви, как он катается на коньках, как он иногда удивляется или хмурится. Вот, что в голове сейчас. День рождения подкрадывается незаметно, и Эрен думает, как раньше ждал его с нетерпением, за пару месяцев придумывал подарки и считал дни. День за днем, так мучительно, скорее бы ему уже десять, одинадцать лет. А в голове не день рождения, в голове только, как Он ромашки эти поставил на кухне, на столе. Мысли съедают его изнутри. Выедают все органы, выпивают кровь. Эрен устраивается на еще одну работу, просто, чтобы отвлечься, и работает до двенадцати, а потом идет и нажимает комбинацию цифр этих чертовых, въевшихся в кожу, высеченных на кончиках пальцев. И при стуке никто не отвечает. Свет не горит, не загорается две недели и четыре дня. Как-то так. Как-то все вот так. Эрен выдыхает теплый воздух, что пахнет весной, птицы поют вокруг, напевают свои особые песни, которые греют внутри. А у Эрена огонь, такой жаркий огонь, хочется его потушить, залить чем-то, чтобы он погас и не напоминал о себе вовсе. Экзамены ему поперек горла, только вот Леви сказал, что нужно стараться. И Эрен старается, по выходным достает Микасу, а она и видеть, должно быть, его уже не хочет, да и он сам про себя так думает. У Эрена огонь, что разрушает его. Жить хочется и нет. Двадцать девятое марта. Свет в его окнах не горит. — Так ты увлекся этим? Не думала. Они кутаются в шарфы, потому что на улицах еще холодно. Вечереет. Эрен почему-то ставит этот маленький комочек, подаренный Микасой, на подоконник у себя и иногда поливает. И покупает затем несколько еще, чтобы им нескучно было. А они ему нравятся, кактусы эти, хоть он и не разбирается в разновидностях. Колючие, что не прикоснуться, ни погладить, а хочется. — У них цветки особенные, а сами все с длиннющими иголками, как будто охраняют эти цветы от других, защищают. И ему, может быть, этого хочется. Когда уже поздно, Эрен провожает Микасу до дома и они обнимаются на прощание. — С днем рождения. Я тебе это завтра еще скажу, но лучше в глаза, да? С днем рождения. Я тебе желаю не счастья и здоровья, а чтобы он тебе завтра это тоже сказал, поздравил тебя с этим. Очень хочу, знаешь. Хотелось бы пожелать тебе глупости не совершать, но это твоя черта, ты без этого никак, знаю. Она улыбается. Тепло, по-особеному, только Эрен знает, что она смирилась уже и потушила последнюю искру своего пожара. И любит тихо, понимающе. Йегер ей благодарен за это. Только он не может это все внутри потушить. А оно все больше распаляется. Ведь Эрен просил, просил уделить время ему завтра, побыть хоть час и прикоснуться хоть второй раз. А он ускользает. Ускользает от него и не дает вдохнуть его присутствие. — Увидимся, — улыбается ей Эрен. А когда поздно… когда поздно, пожар вырывается изнутри, горло выжигает так, что дышать нечем. Эрена будто лихорадит, и чудится прозрачное такое море, что видно, как ступни под песком исчезают. С рук стекает заботливо нагретая солнцем вода. Оно слепит. Слепит и слепит глаза, но Йегер все равно купается в его лучах, словно это жизненно необходимо. Эрен оборачивается. На берегу его ждет Леви. И он бежит навстречу, но в одно мгновение пелена перед глазами, и солнце только светит все слабее и слабее. Эрен тонет, легкие наполняются соленой водой. В комнате темно, чтобы не мешать Ханджи спать. Чтобы она не думала, будто у Эрена все еще хуже, чем есть на поверхности. Йегер вдруг чувствует, что он не в своей власти уже. Не может управлять своим телом, оно дрожит, и кричать хочется, только Ханджи будить страшно. Эрен встает с кровати и оказывается на полу, сам того не понимая. Упал, ноги подкашиваются. Окно настежь открыто, но все еще сложно вдыхать воздух, словно и не умеет он вовсе. На Эрена снова накатывает. Хочется плакать, потому что от слабости своей его тошнит. Ночь тридцатого марта. Эрен не чувствует свое тело. И достает где-то ржавый гвоздь, сам не понимая, откуда он, черт возьми, взялся, и все окутывает чернота. Совсем темно и холодно. Леви, пожалуйста. Пожалуйста. Эрен просыпается в девять утра, чувствуя липкие руки. Ему с трудом удается открыть глаза. У него все руки красные, кровь засыхает в складочках ладоней и под ногтями. Он весь ледяной, но сам в поту. Когда это закончится? С семнадцатилетием, Эрен. Он лихорадочно моет руки, вымывает кровь из-под ногтей, та смешивается с водой, становясь розоватой. Йегер почти засыпает, когда его обдает горячей водой из душа, и не соображает ничего. Эрен, проснись. Проснись. Ханджи оставляет ему завтрак и записку, в которой теплые пожелания и след от ее помады. У нее сегодня дежурство на работе, и Эрен ее понимает. Все никак не встает на свои места, все так сложно, словно что-то вышло из строя в голове и никак не починить. Тридцатое марта такое солнечно-ласковое, будто кто-то сверху лелеет Эрена нежно, по-матерински. На месте той самой заброшеной стройки теперь стоит двухэтажное здание, что-то вроде небольшого торгового центра, а на первом этаже кофейня, и Эрену хочется много кофе с пенкой. Леви смотрит на него через витрину, сидя за высоким столиком для посетителей. И при входе звенят колокольчики, сообщая о новом госте. — Вот так судьба второй раз на этой злосчастной стройке сводит, — улыбается Эрен. У него улыбка сама возникает, когда он видит Леви. — Как поживаете? Три недели вас не было. Я соскучился. По этому вашему взгляду проницательному. От меня прячетесь? — Выходит, что так, — он откидывается на спинке стула и смотрит через витрину на улицу, как спешат куда-то люди. — Так я угадал? Как-то грустно на этот раз от своей победы. Кофе с пенкой успокаивает немного и дарит еще больше теплоты. Этот день почти хорош, почти. — У меня день рождения сегодня. Поэтому я рад, что увидел вас, прямо подарок свыше, еще бы поцеловать вас и старость потом с вами встретить с зубными протезами и залысиной. Как на это смотрите? — Хорошая перспектива, — ухмыляется он. Леви допивает свой чай. Снова звенят колокольчики у выхода, потом их окутывает солнце и весенний воздух. Словно нежный свитер. И так тепло, тепло. Эрен как-то и вспомнить не мог, как они очутились у дома Леви. Только помнил, что порез на руке у него так зудел сильно и что мужчина хрипло сказал ему: «С днем рождения». Эрен улыбается, и внутри у него как будто расцветает самый большой и самый красивый цветок на свете. — Ох, знаете, — Эрен стоит у окна на кухне. Ромашек уже нет, за окном солнце, краска со стен дома смывается. — Хотя вы, наверное, знаете. Я вас так люблю, что дышать мне иногда совсем трудно. И я всего лишь глупый, очень глупый подросток, который бросается из крайности в крайность. Поэтому влюбился я в вас, надо же, как вам повезло, — и полуулыбка на лице. И его освещает свет из окна. Смуглая кожа и веснушки, острые ключицы, подростковая угловатость тела, которая вроде как привлекает даже. И сам он весь такой, что не запачкан всей грязью этого мира, подросток, который вроде как потерян, но так много путей у него впереди. Высокий, смотрит сверху вниз прямо в глаза Леви, и глаза его серые сверкают. У Леви много мыслей на этот счет. Но день рождения и солнечный день не хочется затмевать серыми тучами его неутешительных выводов. — Что-то еще сказать хочешь? — Могу стихи читать. Сесть на подоконник тут и рассказывать их вам, пока паутиной и пылью не покроюсь. А вообще все. Замолкаю. И так много говорю. Застрелите меня уже, — усмехается. Леви бы ему пулю промеж глаз и нет проблем и тревожных мыслей. И улыбок этих и глаз серых, серебристых. И самому от этого смешно становится. Они оказываются на полу. Солнечные зайчики блуждают по лицу Эрена. Через кофту виден этот зудящий дурацкий порез, который сделан в немом порыве отчаяния. Эрен весь искрится, ему семнадцать, и что-то происходит прямо сейчас. Леви резко притягивает его рукой за мягкий взъерошенный затылок. Ноль расстояния между ними, так надо сейчас, в этот искристый день. Эрен задыхается, может быть, плохо умеет целоваться или от переизбытка чувств. У него, кажется, еще плечи дрожат по-детски как-то совсем. Но он не боится и вскоре льнет к мужчине ближе, совсем тесно, но все же старается не совершать лишних движений, будто не хочет что-то спугнуть. Леви мнет потрескавшиеся губы Эрена и трогает его кожу на шее и плечах. Он весь такой теплый. Дает ему прочувствовать поцелуй и не отстраняется — тоже льнет ближе, еще ближе. Эрену нужно отдышаться, но он кладет обе руки на плечи Леви и не хочет отпускать. «Можно… еще совсем… немного», — выходит у него отрывисто и нескладно, и он снова целует, только уже смелее. Эрен очень искренне обнимает, так сильно, так близко. Сцепляет мужчину в объятия и не может отпустить, словно сам не властен над тем, что творит. У Эрена пунцовые щеки, сверкают глаза. Он смотрит на Леви, вроде как ему это трудно делать, но и хочется смотреть. — Это мой подарок на день рождения? — Если тебе удобно, давай считать так. У Леви почему-то в горле пересыхает и он говорит это хрипло. Надо же. — А продолжение есть у подарка? — спрашивает он, и щеки краснеют сильнее. Да. Квартира у Леви светлая, выходит на солнечную сторону, поэтому дневной свет показывает без утайки, как выглядит Эрен без кофты. Опять же, угловатый, но плечи широкие и несколько веснушек на них. Такой смуглый, а на шее висит ключ, подарок от отца. Худой, по-красивому худой. Только порез на запястье напоминает, что ему помочь надо, вытащить его. И Леви, может быть, хочет это сделать. В таком же возрасте ему никто не помог. Он становится совсем тихий, смущенный и мало говорит, отрывисто. — А почему это я только тут полуголый сижу? Несправедливо, не находите? У Эрена длинные темные ресницы. Расширеные зрачки. Блестят глаза. Загорелись, как будто огонь в них и не потушить его уже. — Очень красивое у вас тело… прямо стыдно становится от себя, обратно одеться хочется. — Получше занятия не найдешь? — О, я могу. Он смелеет и льнет своим телом, выгибается. Целует. Исследует спину мужчины, проводит кончиками пальцев по позвоночнику, лопаткам, ладони останавливаются снова на плечах. И ему не хочется ждать чего-то, разрешения или намека, ему хочется все испробовать, проникнуться, раствориться. Расвориться в нем, в Леви, чтобы все ужасные мысли испарились. Это даже похоже на игру, кто перетянет на себя инициативу. И Леви выигрывает, а Эрен не против. Он пробует шею этого смуглого подростка, пробует губами неспеша, целует в ключицу. Он знает, ему хорошо, так сильно хорошо, потому что Эрен надрывно дышит, прикрыв глаза. Леви целует плечи и затем кладет руки на джинсы Эрена. Рука с нажимои двигается выше, ближе к ремню. Мужчина чуть отстраняется и растегивает джинсы. Смотрит на Эрена. А тот утопает. Только не в море, а в солнечном свете и в Леви утопает. Совсем он не против этого. Выдыхает. — Прямо поверить не могу, — шепчет куда-то в шею. — Хороший сон, не хочу просыпаться. Мне даже не страшно сейчас, я вас так люблю, так люблю сильно. Не отпускайте меня, пожалуйста. Леви растегивает свои брюки. — Все, молчу. Молчу. И все такое нереальное, словно это и правда сон. Леви поднимает его с пола и переносит на кровать. Комната утопает в нежности. Свет такой ослепительный, и Леви не хочется вставать с кровати, но Эрен морщится во сне от лучей. Он поднимается, укутывая его в одеяло и пряча испробованное плечо под ним. И плотно закрывает шторы, не давая проникнуть свету, словно отрезая их от иного мира, потому что он такой лишний сейчас, ненужный. Достаточно комнаты, в которой Эрен прячется под белоснежным одеялом. Вечером он просыпается и с трудом разлепляет глаза. Улыбается, различив силуэт мужчины рядом, который, кажется, что-то читает, сев по-турецки. В комнате темно и сквозь щелку между шторами проникает яркий-яркий свет. Слышится, как капли дождя бьются о стекло, часто-часто, видимо дождь сильный, но солнце ярко светит. А они тут, в этой комнате, словно отрезанные от мира, словно нет ничего вокруг, и только щелка света едва ли напоминает. — Счастливый сон и продолжение приятное, — полуулыбка на лице. Смотрит на Леви, только встречаясь взглядами, подбирает одеяло и укрывает лицо под ним — смущается очень сильно. И вот как-то наступает вечер, совсем незаметно, будто время идет в разы быстрее, чем хотелось бы. Щеки такие горячие. Эрен горит весь и улыбается. Огонь-то наружу выбрался. Леви облокачивается о подоконник на кухне и скрещивает руки. Эрен подбирает под себя ноги, сидя на стуле, склоняя голову на колени, совсем по-ребячески. — Ты же понимаешь, да? Ты ведь совсем молодой, поэтому тебе нужен такой же человек. Ты себя еще ищешь, может, скоро влюбишься в кого-то другого, и это наиболее вероятно. И ты, может быть, сейчас уверен и на все готов, но тебе-то всего семнадцать. Эрен поднимает голову, взъерошенный и настороженный. Потом вдруг улыбается.  — Я понял. Я все понял, Леви. Только вы меня не забывайте, пожалуйста. Я ведь еще о себе напомню. Подходит, кладя руку ему на плечо и целует у виска. — И вы запомните. Висок у Леви горит, как если бы его обожгли. *** Эрен усердно работает и вроде как забывается даже. Порез зудит, от него отходят кровавые корочки. Весна наступает скоро со всей своей силой и заставляет почки распуститься. Деревья зеленеют, и птицы с утра поют так, что только из-за них порой с утра просыпаешься. У Эрена экзамены скоро, поэтому он собирает мысли в кучу и намеревается сдавать литературу и иностранные языки, выбирает колледж. Микаса прочно входит в его жизнь, как будто с самого детства она с ним, а он с ней знаком тысячу лет. И Эрен не против, потому что она его не ранит, а он старается ее беречь. Йегер откладывает деньги сначала на что-то призрачное, неуловимое, неисполнимое. Потом это становится все более реальным. В мае он сдает экзамены и несильно о них волнуется, не привык, пусть и появляется какая-то эфемерная дорога в будущее, и чтобы построить ее, надо приложить усилия. Эрен выдыхает. Сдал. Только в голове по-прежнему эта зима и шарф, а потом солнечная комната, где Эрен трогает плечи Леви и обводит языком его пупок, потом спускается ниже. Внутри по-прежнему что-то горит, и Леви неправ, совсем неправ. В один момент он понимает, что денег хватает на два билета, с натягом, конечно, и без жилья, но мчится с утра на автобусную остановку, а затем едет в аэропорт оформлять билеты. Прижимает к груди зачем-то, когда едет обратно. И вечером после работы засыпает крепко. Как-то умиротворенно. Затем Эрену снится сон. Там странные зеленые плащи с эмблемами развиваются на ветру, и Эрен словно смотрит на себя со стороны, он там, рядом какие-то люди и Микаса, они опускают ноги в воду, сняв ботинки. Кто-то плещется, брызгает эту воду друг на друга. А Эрен чувствует, как ноги исчезают в песке, и вода приятно холодная. Прозрачная. Йегер оборачивается. Лето оказывается знойным. Ужасно жарко и душно, только в такую жарень нужно жить не в городе, полном машин и людей, и не ездя в душных автобусах, не умирая в пробках. Совсем не так нужно. Эрен не забывает комбинацию цифр и входит внутрь. Только бы, только бы дома. И взлетает по лестнице вверх. — Привет, — улыбается он и входит. — Завтра, в 5:00 по местному. Эрен прикрепляет два билета к зеркалу в коридоре. — Я вас люблю. Люблю, ясно? Вы это уже должны понять, принять как должное, смириться и терпеть меня. Я оставляю свой билет тоже, потому что без вас мне там делать нечего, что если я начну тонуть? Эрен опускает руки в воду. Настолько прозрачная, что видны камушки внизу и ракушки какие-то, песчинки. И все это кажется сном, приятным сном. И в самом деле, как будто настоящее окутывает дымка, в происходящее невозможно поверить. Совершенно невозможно, но вода-то чувствуется на кончиках пальцев, и от мелких камушков больно пятки. — Я вам нравлюсь? Дышите, если нравлюсь. Он Леви нравится. По бедра в воде, в одних шортах, худой, с загоревшими плечами. Глаза светятся, когда смотрит на Леви. Слишком громкий, вспыльчивый и болтливый, легко поддается настроению, воспринимает все всерьез, многого боится, доверчивый, открытый, славный, улыбается совсем еще по-детски, любит самозабвенно. Леви опускает ноги в теплую воду у берега. — Мне от тебя никуда уже не деться. Нравишься. Эрен склоняется назад, его затылок и спину обдает холодом. И расправляет руки в стороны, отдавая себя морским волнам во владение. Смотрит вверх, на небо.