Цыганочка с выходом.

POV Роман Малиновский.       — Пос­мотри на се­бя, Ром­ка. У те­бя же всег­да и во всем ви­новат кто-то, но толь­ко не ты, — голосом Андрея сердито говорила мне Алина, одетая в костюм клоунессы, а какие-то дети прыгали за ее спиной и кричали: — Посмотрись в зеркало, клоун Рома! Посмотрись в зеркало.       Из-за колонны, не касаясь ногами пола, медленно летела Анечка. Лицо у нее было белое-белое, а закрытые глаза обведены черными овалами, как у панды, — Ты меня сломал, Ромочка. Наигрался и сломал, как куклу. Но виновата, конечно же я, ты никогда не виновен, Ромочка, — я бросился к Ане, хотел ей что-то сказать, но она растаяла, и я заплакал.       — Не слушай никого, мальчик мой. Ты ни в чем не виноват. Во всем виноват только я, — жесткая, но теплая отцовская рука ласково гладила меня по голове.       — В чем ты себя винишь, папа? — спрашивал я, только почему-то десятилетний.       — Я был эгоистом, сынок. Как жаль, что я понял это так поздно.       — Все люди эгоисты, ты сам так говорил, разве нет?       — Нет, сыночка, это не так.       — Ты меня обманул?       — Обманул? Нет, я тогда сам свято в это верил. Так было проще жить. Подумай мой мальчик, насколько проще жить, если верить, что мама — эгоистка, иначе она не умерла бы, не оставила меня одного с маленьким ребенком. Что люди, которые искали моей дружбы, всего лишь хотели использовать мои связи. Что женщины, которых я встречал после мамы, хотели лишь захомутать меня, заполучить в мужья, поэтому старались быть добрыми к тебе. Глупые, им и в голову не приходило, что меня это мало трогало, что ты для меня тогда был лишь обузой.       — Я всегда был для тебя обузой, папа?       — И так, и не так. Наверное, я по-своему тебя любил, но я всегда помнил, что без тебя моя жизнь была бы… Не могу подобрать точного слова… Веселее?.. Легче?.. Не знаю.       — А я хочу удочерить свою девочку. Это неправильно? Она тоже мне станет обузой?       — Не знаю. Знаю только, что я ошибался. Единственное, что было у меня настоящим — это ты. Все остальное — мираж, игра, шутка. И от моих шуток пострадало немало людей, в том числе и ты. Я раскаялся, сынок, поздно, но раскаялся. Прости меня.       — Папа, — схватил я отца за руку, видя, что и он тает, — папа, подожди, папа! — закричал я и проснулся.       Сердце билось о ребра, лоб был покрыт мелкими капельками пота, а во рту пересохло. Отец! Ну, конечно же! Именно он мне с детства внушал, что жить нужно только для себя. Он, один виноват в том, что все у меня в жизни идет через задницу. На какое-то мгновение я даже испытал облегчение, я нашел, наконец, виновного. На какое-то мгновение…       «Ес­ли те­бе страш­но пос­мотреть­ся в зер­ка­ло, зна­чит, не все еще по­теря­но, Ром­ка», — зазвучал у меня в ушах голос Андрея.       Господи, как все просто и как все страшно. Как низко я пал, если готов свалить свои прегрешения на кого угодно, даже на покойного отца. Осознание вины обрушилось на меня неожиданно, но от этого не менее сильно.       Ну, что же, пора было подойти к зеркалу…

***

      … К вечеру я все для себя решил, спасибо Алине, Андрею с Катей и отцу. Да-да, отцу я был особенно благодарен. Потому что, когда я его обвинил в своих бедах, я понял, что сам стал таким же, как он. Я так боялся стать на него похожим, и вот пожалуйста, как только взглянул в зеркало, увидел там его. И ужаснулся. Я не переживу, если Надя когда-нибудь спросит: — Я всегда была для тебя обузой, папа?       Прежде всего нужно было отпустить Алину, это было самым тяжелым, но я знал, что если я справлюсь с этим, то справлюсь со всем…       Письмо писалось очень и очень трудно. Наверное, впервые в жизни я не пытался спрятаться за шуточками, не старался казаться лучше, чем я есть, писал, словно на исповеди. Несколько раз в голову приходили мысли, мол, может, повременить, а вдруг Надя не моя дочь, тогда не нужно будет расставаться с Алиной, но я гнал их от себя, прекрасно понимая, что должен отпустить Алину, что и она, и ее дети достойны лучшего. Написал, перечитал, понял, что еще не раз пожалею об этом шаге, и отправил письмо. Я точно знаю, что когда она его прочтет, я попаду в черный список, знаю, что никогда больше не услышу: — «Ну, здравствуй, это я», но это единственное доброе дело, которое я мог для нее сделать.       Она появилась в сети только спустя два часа, вскрыла письмо… И я удалил свой аккаунт. Ждать ее приговора было бы невыносимо, я сам приговорил себя.

***

POV Катерина Жданова.       Андрей пришел домой только под утро, безумно уставший, растерянный и какой-то задерганный. Пока он принимал душ, я успела сварить кофе, приготовить бутерброды, принести это все в спальню и снова забралась под одеяло.       — Кать, я когда-нибудь пошлю всех вместе и каждого по отдельности к чертовой матери. Это невыносимо, у нас совсем нет своей жизни, — пережевывая бутерброд с сыром, сердито сказал Андрей, но я точно знала, что все это были пустые слова, сказанные в момент усталости или отчаяния, а позвони сейчас кто угодно из близких и скажи, что нужна помощь, как он тут же встанет и помчится спасать.       — Расскажешь?       — Расскажу, если не усну на полуслове, — зевнул муж, забрался ко мне под бок, обнял меня, и забормотал что-то невразумительное.       — Что? — не поняла я.       — Если в двух словах, — Андрей сел, помотал головой и водрузил очки на нос, — то Ромка написал Ане прощальное письмо.       — Как это? Почему прощальное?       — Потому что он ей все о себе рассказал, понимаешь? Все. Вплоть до инструкции.       — Какой инструкции?       — Той самой, которую он мне писал. Забыла что ли?       — «Спасти рядового Жданова»?       — Ну, да.       — Что саму инструкцию?       — Нет, конечно. Просто написал, что он такая-сякая свинья, что ради красного словца может проехаться танком даже по очень близким людям. Про Анечку написал все очень честно. Знаешь, его письмо — это вообще какой-то душевный стриптиз.       — Он объяснил, зачем он все это написал?       — Объяснил. Мол, прощай, Алина, я такой моральный урод, что лучшее, что я для тебя могу сделать, это исчезнуть с твоего горизонта.       — Так и сказал?       — Еще резче. Кать, он ведь удалил свою анкету с сайта, представляешь?       — И что Аня?       — Рыдала, просила меня позвонить Ромке. Она почему-то считает, что он решил покончить с собой.       — Ромка?! Покончить с собой?! — меня затрясло. — Он что, что-нибудь об этом написал?       — Нет, ни слова о суициде не было.       — Тогда это серьезно. Андрюша, поехали к Ромке.       — Катенька, успокойся, я только что с ним говорил. Не собирается он ничего с собой делать.       — Ты можешь нормально рассказывать, или из тебя нужно клещами вытягивать информацию? — я все-таки сорвалась в крик. — Андрей, умоляю тебя, не мотай мне нервы.       — Ты что? Ты чего завелась?       — Я волнуюсь! И за Ромку, и за Аню, и за детей.       — Все-все, успокойся. Докладываю самую суть. Анечка спит, ей укололи успокоительное. Ромка сказал, что уезжает на неделю-полторы в Ростов.       — В Ростов? А зачем? Ой, Андрюша, что-то здесь не так. Может, ты бы поехал с ним, а?       — Катенька, успокойся. Ну, пожалуйста, — муж обнял меня, прижал к себе. — У Малины родители там похоронены, он решил навестить их могилы. Ты хоть понимаешь, через что он прошел в эти дни? Я с ним накануне разговаривал, видел в каком он состоянии. Я читал его письмо! Знаешь, ощущение, что это писал не наш Ромка, а совершенно другой, по крайней мере, взрослый и разумный человек. За эти несколько дней его вывернуло наизнанку, перекорежило всего, у него произошла переоценка ценностей. Так что же странного ты нашла в том, что он решил съездить на могилы родителей? По-моему, все логично. Начать новую жизнь от корней.       — И обязательно одному?       — И обязательно одному. — Андрей помолчал немного. — Когда ты улетела в Египет, я места себе не находил… Ну, ты знаешь, пил, дрался, вытворял Бог знает что. А потом… Кать, я этого никогда никому не рассказывал, кроме Ромки. Он один знал об этом… В общем, я пошел на кладбище, к бабушке, несколько лет до этого не навещал ее, а тут пошел. Поговорил с ней, все ей рассказал, даже поплакал на ее могиле. А ночью она мне приснилась… Ох, и ругала она меня во сне, ох, и досталось мне на орехи. Но уходя, бабушка сказала, что я не должен тебя потерять, и не потеряю если начну меняться.       — И Ромка об этом знал?       — Знал.       — Тогда понятно. А почему ты мне никогда не рассказывал?       — Стеснялся, наверное. Согласись, это как-то по-женски, негоже мужику… — он замялся.       — Это очень по-человечески, Андрюша, — я прижалась к нему. — Господи, какие же вы у меня… больные.       — Больные? — удивился муж. — Ты уверена, что нашла верное слово?       — Уверена! У меня вот тут болит, — я положила руку на левую грудь, — за вас. Ладно, давай спать. Завтра я сама позвоню Ромке.       — Точнее, сегодня.       — Что? А, ну да…       Но на звонки Малиновский не отвечал. Ни мне, ни Андрею, ни Милко, никому, ни в этот день, ни назавтра, и ни в четверг. Он пропал, исчез из поля нашего зрения. Правда раз в день от него на Андрюшину почту приходило письмо: «Жив-здоров, чего и вам желаю», и больше ничего.       Может, и даже наверняка, Жданов был прав, но мне было неспокойно, так тревожно, что я решила обратиться к Игорю, причем не на работе, а у него дома.       — Глюкман, нужна помощь, — как всегда без предисловия начала я.       — Естесссстна! Просто так навестить меня, ты не можешь. Пожрать принести, али просто сказать пару теплых слов, это никак. А если чего понадобилось, так это Катенька тут как тут. Ну, говори, коварная, что случилось?       — Пожрать? Вот ты нахал! Тебе же каждое утро привозят еду. И на работе тоже — ешь не хочу!       — А что-нибудь вкусненькое? Вместо взятки.       — Размечтался. Вначале поможешь, потом пойдем вкусненькое есть. Игорь, мне правда нужна помощь.       — Я тебя очень внимательно подслушиваю. Что нужно?       — Ромка пропал. Отследи вот этот номер, — я протянула ему бумажку с номером мобильного Малины. — Если не получится…       — У меня не получится? — возмутился Глюкман. — Иди отсюда, все сделаю, позвоню.       Адвокаты занимались всеми делами по усыновлению, Анечка с большим трудом, но держалась, приближалась пятница, час икс…