Алиса в Вестеросе

Через некоторое время на дороге показалась женщина, ведущая впряженную в плохенькую тележку худую пегую лошадь. Лошадь яростно отмахивалась хвостом от налипших слепней и пригинала уши, защищая их от посягательств кровососущих насекомых. - Вставай, - Якуб помог Алисе подняться и указал в сторону прибывшего транспорта, - иди туда, садись в телегу, повезём тебя в дом. Он говорил медленно и разборчиво, не будучи уверенным, понимает ли девушка его. Обоснованно. Алиса не угадывала языка, однако интонация была знакомой. Напуганная, она, впрочем, сообразила, что надо забраться в телегу. Подойдя к дороге, Якуб приобнял жену и сказал довольно громко: - Я нашёл эту девушку в поле без одежды и спящую на нашей меже. Мы забираем её к себе. Когда она сможет говорить, мы выясним, что с ней делать. - Это, конечно, правильно, но не случилось бы чего худого... - высказала женщина известную крестьянскую формулировку сомнения и покосилась на Алису. ... Якуб накрыл пассажира одеялом, приставив к губам палец - "Тшш...". Живя в деревне, он знал, как быстро распространяются слухи. Взбалмошный Тамош наверняка успел разболтать новость отцу, а "что знает двое, то знает и свинья". Крестьяне, всю жизнь томящиеся на полях или в тесных хатах, падки на интересные события. Вести Алису полуобнажённой через всю деревню? Да лучше оставить её погибать, как она была. Поместив же находку в телегу и накрыв одеялом, Якуб даёт себе возможность отбрехаться... Берта похлопала лошадь по шее. Повинуясь воле старой заботливой хозяйки лошадка, прозванная Свёклой из-за необычного истории, связанной с её приобретением, медленно повезла скрипучую повозку. Делянки остались позади, и мимо начали проплывать бедные домики. На одном из крылец полуразвалившейся хатки сидела старуха. Она жевала смолу, которую вот уже на протяжении многих лет выменивала у торговцев, и сверкала белыми зубами. Зубы были предметом её гордости - единственным, разумеется, потому так лелеемым. Вот она и любила их почесать и поскалить. - Эй, Якуб, какое добро с бабой тащишь? Никак в лес ходил за господским дровами? Или жена тебя от любовницы уводила - то-то ты голый, что рубашку забыл! Крестьянин приветливо улыбнулся, почесав голую волосатую грудь. - Здравствуй, бабуся! Ты не ругайся почём зря - я тебе подарок везу. На своей меже черта изловил, связал и бросил в телегу. Думаю: "О, да этот парень Мануйлихе сгодится в трубочисты". Ну что, примешь такого работничка? Бабка за словом в карман не лезла: - Думаю я, что ты врёшь, Якуб. Был бы то чёрт, у него бы роги торчали, а то где роги? - Я их отпилил, бабушка, чтобы он тебя не поддел случайно. Но не волнуйся: чёрт-то под стать тебе. Зубы в три ряда и такие же белые! - Ах, ну иди ты, вот пристал, - Мануйлихе польстил комплимент про белые зубы, и она сразу забыла несложные колкости, которыми пытался, по её мнению, поддеть старушку Якуб. К счастью, время было около полудня, и почти все селяне давно хлопотали на придомовых участках или в поле. Только на самом подходе к дому снова пришлось хитрить - запоздалый работник шёл на поле, неся вилы в руке. Этого человека Якуб узнал сразу: болезненно-толстый сосед, живущий через дом, был с Якубом в хороших отношениях. Но и он не забыл поинтересоваться: - Здорово живете, Фины! Что везёте? - Да так, обжинки подвозим. - Ну, лошадка больно натружена для обжинков; чай потяжелее что, скажи правду? - Правда как кривда, а ложь как вошь - твоими толстыми пальцами не возьмешь, - сказал в ответ находчивый крестьянин. Сосед понял, что Якуб не настроен на беседу, и в шутку пожелал ему поменьше вшей.

***

- Зачем ты позвал меня, Якуб? Ты знаешь, что у меня много дел, и ходить по хатам по мановению чьего-то пальца мне не интересно, - седой, усатый, с большим бугристым носом и густыми бровями староста нависал над кружкой домашней браги. Уже стемнело, и Лех Вуйчик хотел уйти в объятия жены. Однако отвергнуть просьбу шурина он не мог. Якуб сидел, сложив пальцы замком. В такой позе он обычно вёл деловые застольные разговоры, расцепляя замок только для очередного глотка горячительного, которого, впрочем, никогда не употреблял много. И в этот раз, вытерев рукавом губы, отодвинул кружку и приступил к короткому, но на удивление спокойному и убедительному рассказу: - Сегодня утром мой сын нашёл на нашей меже девушку. Она была голой и казалась мёртвой, однако на теле не было ни ран, ни ссадин. Я привёл её в чувство и привёз домой. За весь путь она ни сказала ни слова. Мы накормили её, дали тёплую воду, одежду и предложили постель. Она отказалась, долго молчала и не отвечала ни на какие вопросы. Я думал, что это вызвано испугом, но со временем встал выходить из себя. Оказалось, зря: девушка просто не знает общего языка. Но она очень много говорила на другом, неизвестном мне языке, и ещё на одном - их было нетрудно отличить. Однако дети, кажется, нашли способ с ней объясняться. Я понятия не имею, что с ней делать. Позвал тебя как мудрого товарища просить совета. Волей Семерых она оказалась под моим крылом, и выгонять её из дома - это плохо. Что ты думаешь об этом деле, Лех? Староста задумался, опустив взгляд в кружку. Лех был знаком с моральными категориями на уровне чувств, бессознательно, но редко ошибался в оценке людей и поступков. Выгонять девушку нельзя, его родственник так не поступит. Однако что, если девушка изнасилована солдатами разъезда Чаячьего города, которые часто заглядывают в местную таверну и, в отличие от рыцарей, не церемонятся ни с кем? Что, если она сумасшедшая или ведьма? Способ выяснить это более или менее достоверно был один - поговорить с нежданной гостьей Финов. Староста хмыкнул и протянул: - Что гутарить... посмотреть надо. Крестьянин позвал жену Берту и велел ей привести Алису.