Under the Scars

Накахара прикусил Дазая за язык, когда они разорвали поцелуй. Вкус теплой крови Дазая, сигарет и протеинового батончика смешались воедино, оставив шлейф во рту Накахары. Сделав шаг назад, синеглазый мужчина с размаху ударил бывшего партнера по щеке — пощечина слишком остро контрастировала с недавним глубоким поцелуем. Осаму не стал уточнять за что именно его ударил Чуя, он лишь потер тыльной стороной ладони место удара, словно там была грязь. В разрушенном храме горели свечи — пахло дымом и теплым воском. Полы были подметены, несмотря на общий плачевный вид сооружения. Свет от пламени доходил до небольшого, сооруженного из камня пруда для карпов. Несколько красно-белых карпов плескались в стоячей воде, на которую медленно падал снег. У синеглазого юриста возникало чувство дежавю — все это он уже видел до отъезда из Японии. Росписи на стенах маленького храма выцвели, как и живописные полотна. Возле алтаря лежали свежие подношения: засушенные цветы и слабо пахнущие сакурой благовония. Крыша прохудилась, ближе к середине здания на ней виднелась огромная трещина, открывающее серое, обложенное снеговыми тучами небо без единой звезды. В этом месте, забытом Богом, все равно кто-то старался найти его, поддерживая жизнь старому храму. Браслет на ноге с восьмеркой пик мерцал слабым, отдаленно напоминающим мотылька светом, все еще не переставая ассоциироваться у Накахары с тем, что надевают при аресте. Очевидно, браслеты и ошейники тоже имели свою градацию, ведь во время дороги в храм он встретил людей, как с ошейниками, так и с браслетами: на руках, или ногах у кого были открыты конечности. Мужчина открыл глаза, когда уже грузовик остановился: он больше не был в кузове, а лежал на земле со свободными руками. Поднявшись, его затошнило: голова раскалывалась, а содержимое скудного завтрака незамедлительно покинуло желудок. Трясло как при ознобе, отчего, наплевав на чувство безопасности, он осушил две маленькие бутылки воды, предложенные Хароном. Все члены туристической группы уже были мертвы — черные мешки издалека напоминали габаритные свертки мусора, если не знать содержимое. У всех, за исключением него, были поддельные визы острова. Перед Чуей судовой врач положил браслет с эмблемой карты дома пик, предупредил о ядовитом шипе, после чего дал ему выбор: последовать за стену за Дазаем, либо же вернуться на паром. До тех пор, пока браслет не скует ногу синеглазого юриста — он волен повернуть назад. Больше трех часов Накахаре понадобилось, чтобы принять решение и, наконец, застегнуть на левой щиколотке кандалы «Преисподней». Дазай — это кость в горле, но поворачивать сейчас, когда мужчина уже принял решение перед тем, как сесть в грузовик, значило сдаться. Они больше не любовники, не партнеры, не друзья, и даже не знакомые… Но конкретно сейчас Накахаре жгло спину чувство ответственности перед Осаму, раз он разделил с ним путешествие, позволил разрезать нити на старых шрамах, и залезть под рубцовую кожу. Дазай оставил его одного: чтобы Накахара сдался. Дазай обозначил встречу у единственного разрушенного храма после моста: чтобы Накахара выбрал продолжить. Ломая в себе себя, Чуя последовал за бывшим напарником и в этот, последний раз. Возвращаться в место, ставшее катализатором ментального упадка, означал выстрел в ногу Осаму самому себе, что не состыковывалось с мотивом возвращения, если он вообще и был. За стеной воздух казался острее, горло что-то драло, а серый снег еще больше походил на пепел. Разрушенные сооружения, несколько редких, слабо мигающих фонарей старого образца и пару встретившихся ему на пути бродяг составили первые впечатления прошедшего внутрь юриста. Согласно древнегреческой мифологии, Харон отговаривал тех, кто не прошел обряд погребения от вхождения на его ладью, ведь после уже не было дороги назад. Сейчас же, оказавшись за воротами острова, мужчина ощущал себя как тень на бьющейся о черные воды Стикс ладье. Перед тем, как оставить судового врача на берегу, он отдал ему несколько наличных монет, тем самым вызвал у мужчины грустную улыбку. Пусть символично, но он заплатил за себя, за свою переправу и теперь обратно вернуться будет не просто: восьмерка пик — возможность покинуть остров по разрешению высших карт дома пик, в особенности короля. Деревянные сооружения, служившие для бывших загонов, сгнили. Трупы лошадей лежали вперемешку с людьми — многие прогнили до костей, а одежду вместе с волосами срезали мародеры. Выбитые стекла медицинского пункта покрылись копотью, сквозь дыры в сожженном здании на синеглазого юриста смотрела темнота. Вернув себе фонарик вместе с остальными вещами после принятия решения и надевания браслета с картой, Чуя сменил на нем батарейки, после чего решил заглянуть внутрь. Надежды на то, что там могло что-то остаться из медикаментов, или хотя бы бинтов, масок, спирта была мала, учитывая разграбленные постройки перед больницей и голые кости умерших в обрывках изодранной одежды. В холле была приподнята кафельная плитка, на ресепшене были свалены железные стеллажи с остатками не сгоревших медицинских, еще заполненных от руки карточек. Вход, ведущий в левую сторону коридора, был завален, а в правой части здания было достаточно свободно: судя по отодвинутым кем-то доскам, погружаться внутрь было бессмысленно. Сквозь дыру в потолке медленно падал снег, застегнув куртку и надев получше капюшон, Чуя вышел из разрушенной постройки. Если до ночи он не найдет обозначенный через Харона Дазаем храм, то мужчина решил вернуться в этот госпиталь, чтобы развести огонь: нож и огнестрел был при нем, поэтому уверенности Накахары в собственных силах хватало, чтобы не сильно переживать из-за возможной ночной компании извне. Сколько бы он не шел по центральной улице, но ничего, кроме мусора, разгромленных зданий и нескольких жмущихся к мусорным бакам с горящим тряпьем бродяг с номерами низших карт на браслетах, или ошейниках, рыжему не довелось повстречать. Синеглазый юрист держал свободную руку на кобуре с заряженным пистолетом, но обороняться от живых трупов, которые едва ли держали себя на ногах, было бессмысленно. Ближе к середине улицы рыжий заметил разбитый билборд, на которых обычно транслируют рекламу в городах, чуть поодаль от которого лежал не так давно умерший мужчина с обглоданными костями на руках и ногах — и лучше бы это были голодные животные, о втором варианте Накахаре не хотелось даже думать. Тошнота подступала к горлу, прошло несколько часов с последнего приема пищи в виде нескольких протеиновых батончиков. Обозначенный Хароном мост был разрисован граффити, многие из которых повторяли рисунки рубашек карт, или сами игральные карты разных мастей. Спустившись по лестнице, синеглазый юрист решил ненадолго остановиться под мостом: согреть руки над огнем и перекусить оставшимися пайками. Внизу было безлюдно, прислонившись к колонне моста, мужчина опустился на корточки, после чего поджег пламенем зажигалки один из бинтов из рюкзака, кинув его на испачканные в сгоревшем, сером пепле тряпки — до него уже здесь не так давно разводили огонь. Яркое, разрезавшее собой чернеющее небо пламя привлекло несколько вышедших из-за соседних колонн бродяг. Они были очень слабы, тряслись, буквально волоча за собой ставшие слишком тяжелыми и большими карточные браслеты на щиколотках. Под светом языков огня Накахара разглядел на одном из них старую, выцветшую тюремную одежду, молча сделав вывод, что остров выкупал преступников у частных тюрем. Чуе не хотелось использовать оружие на тех, кто уже был практически мертв, однако одна тень приближалась: на мгновение будто стеклянные глаза высохшего мужчины прояснились, выразив слабый отблеск понимая, но вскоре разум снова помутился, и бродяга сделал необдуманный рывок вперед. Нож перерезал его горло в одно мгновение, потеряв равновесие, иссохшее тело упало подле огня, а Накахара сделал шаг назад, не поворачиваясь, он на ощупь поднял с земли рюкзак. Остальные полутрупы смотрели на предсмертные подергивания одного из них, после чего накинулись на остывающее, омытое теплой кровью тело, унеся его в противоположную сторону моста. Убивать его не хотелось, хоть они уже давно перестали быть людьми. Звук подъехавшей к мосту машины заставил Чую замереть, притаившись за одной из колонн, он как можно крепче сжал рукоять вымазанного в крови ножа. Двое мужчин со скрывающими половину лица черными масками покинули салон, сверкнув серебряной эмблемой «Ace» на темных одеждах. Карты старшей масти, имеющие преимущество перед остальными членами иерархии, но в то же время подчиняющиеся ей. На вид вышедшие мужчины выглядели довольно молодо, несмотря на хладнокровие и жестокость, с которыми они изрешетили копошащихся на трупе своего приятеля бродяг. Вытерев дуло глока об себя, мужчина со светлыми волосами в спущенном капюшоне достал телефон, после чего поднял его над телами. — Хреновая сеть, но вроде все низшие карты, зря только патрулировали район, — стянув перчатку зубами, он еще раз получше поднес смартфон к запястью одного из убитых, после чего продолжил. — Блять, он у меня показывает еще один: восьмерка пик, но я здесь больше никого не вижу. — При упоминании «восьмерки» сердце Накахары сжалось, он старался даже не дышать, следя за освещенными под пламенем оставленного им костра силуэтами «тузов». — Вот вечно нам достается самое дерьмовое оборудование, а мы потом как ебланы ездим по этой дыре, карты этой суке ищем. — Выпрямившись, говорящий посмотрел в сторону огня. — А хотя… Разве кто-то из этого дерьма мог вообще догадаться развести огонь? — Мужчина пристально уставился на переплетающиеся языки пламени, с опаской поднеся ладонь к самыми кончиками огня. Его напарник, ранее молчавший, внезапно подошел близко к колонне, наклонившись, он поднял с земли выпавшую из кармана Чуи металлическую зажигалку с гравировкой «гори», тем самым заставив рыжего мысленно обматерить себя. —Смотри, — хриплым, напоминающим скрип не смазанных петель двери голосом бросил напарник, вложив блондину в ладонь найденный предмет. — Чужой, — с силой проговорил мужчина, вновь повернувшись в сторону моста. Повертев в руке зажигалку, блондин несколько раз щелкнул ей, после чего отбросил в сторону огня. — Нас это ебать не должно, — предупреждающе проговорил мужчина, — пусть дом червей этим занимается, но не наш отдел, — мужчина заблокировал телефон, после чего указал в сторону слабо слепящего темную улицу фарами машину, — мы возвращаемся, и плевать на все, — вернув оружие в кобуру, блондин сжал мускулистое, заметное даже через черный свитер предплечье напарника, заставив его последовать за собой.

***

У Дазая были обветренные губы, на вкус они напомнили слабую пряность из-за засохших капель крови и остатка горьких сигарет. Скрестив руки, синеглазый юрист прислонился к стене, следя за освещенными пламенем десятка свечей карпами, бросающими ударами своих плавников рябь по воде. Больше всего на свете Накахаре хотелось сломать ребра Дазаю, однако сейчас он вытер ладонью невесомый след от его губ на своих, будто бы отчаявшись. Чем больше он хотел причинить бывшего партнеру боль, тем больше обжигался сам, сдаваясь. Смотря на отражение свечей в мутной воде, Чуя задумался о том, кто же содержит этот маленький, полуразрушенный храм в таком месте, из последних сил продлевая ему жизнь. Благо, вскоре на порог храма поднялся старенький, сутулый и полностью седой монах, сжимающий четки и небольшой узелок в руке. По тому, как семенили свечи, можно было догадаться о присутствии посторонних в храме, однако мужчина был слепой. Хромая, он молча подошел к каменистому пруду, развязал узелок, после чего щепотками принялся кормить подплывших к нему карпов. Монах не обращал внимания на мужчин, но судя по его незрячему взгляду, он все же догадался, что сегодня в его обители гости. — Не назовете себя? — с трудом повернув голову в сторону Дазая, дрожащим, старческим голосом спросил мужчина, на что Осаму, наклонившись, коснулся его тощего запястья вместе с четками, тем самым заставив монаха обронить на местами запорошенный снегом пол бусины четок. — В тот раз они порвались. Надеюсь, вы вспомните меня. — Через мгновение Осаму поднял упавшие четки, вложив их снова в трясущуюся ладонь старика. Их знакомство началось с того, что Дазай грозился убить, а после зажарить одного из карпов монаха, ведь он провел больше суток в голоде, на что монах ответил, что мальчик будет проклят, если лишит жизни священную рыбу. «Я и так проклят», — крикнул тогда отдернувший руку монаха Осаму так, что случайно порвал леску на сандаловых четках мужчины. Бусины разлетелись по земле: слепой монах смог на ощупь подобрать только несколько, когда большую часть собрал Дазай. Изначально мальчик хотел позлить монаха, но тот разделил с ним свой обед: постный, но достаточно сытный, и Осаму вернул ему сандаловые бусины, уходя. — Я помню тебя, — тихо произнес повернувшийся в сторону кареглазого юриста старик. — Ты нарушил обещание матери, вернувшись снова. — Устало монах провел по сандаловым бусинам на обернутых вокруг тощего запястья четкам, вспоминая давно растаявшее в памяти прошлое.