Under the Scars

Дазай

Передняя дверца машины открылась — Дазая приглашали сесть на заднее кресло автомобиля. Спереди двое мускулистых мужчин, а сзади два свободных места в салоне. Как только он сел на сидение, Харон, занявший место правее, приставил к его виску пистолет, вслед за чем мужчина на переднем пассажирском кресле прислонил пушку ко лбу, развернувшись. Осаму был единственный, кто не сел в грузовик из попутчиков с парома, однако ни подобная привилегия, ни устремленные в его голову пистолеты нисколько не удивляли кареглазого юриста. Судовой врач выглядел устало, из свободной руки у него почти выскользнули на пол сигареты. «Помочь?» — холодно спросил Осаму, на что Харон кивнул, передав ему пачку «Мальборо», а после позволив раскурить себе сигарету. Остров не всегда был Преисподней, и эти времена расплывчато, фрагментарно, но помнил Дазай. Воспоминания о матери стали эфемерными, тонкими и прозрачными, зато жизнь в трущобах разросшегося конгломерата-острова не выходила из головы, чтобы он ни делал. Конечно, все знали, что он приедет. Он — сын Гэнъемона и Тане Цусима, из-за чего Осаму особенно ценен для «Преисподней». Пушки упирались в голову, но обстановка для прошедшего мафию Дазая не вызывала особой тревожности. Его ладони лежали на коленях, дыхание, как и сердцебиение, было спокойным без принятия транквилизаторов. Возвращаться в дыру, для побега из которой ему пришлось заплатить огромнейшую цену, казалось безумием, но в то же время единственным возможным вариантом для кареглазого юриста, чтобы прожить сценарий своего страха, своего катализатора панического ужаса. Таблетки, психотерапия: когнетивно-поведенческая и гештальт — все это не могло помочь разобраться с прошлым мужчины, от которого он и без того бегал так много лет. Это уроборос. Хождение по оборотной стороне сплетенных концов кольца. Оставшуюся дорогу Харон и Осаму молчали, изредка прерываясь, чтобы выкурить по сигарете-другой еще. Наконец, когда автомобиль припарковался недалеко от охраняемого въезда у высокой, походящей на крепость стены, кареглазого юриста освободили от прицелов пистолетов. Размявшись, он забрал свой ранее изъятый охранниками рюкзак. На территории перед воротами за ним не следили, но мужчина все равно старался находиться в поле зрения судового врача, чтобы внезапным исчезновением не доставить себе еще больше проблем. Не таким он помнил остров: стену только начинали строить, и не так много было охраны, как у ее подножия, так и на высоте. Сейчас со стороны жилая часть действительно напоминала вороты в Ад: темная, мрачная и высокая стена, за которой тоже скрывалась жизнь, хоть и определенная номером игральной карты. «Преисподняя» — легенда с темных страниц Интернета была реальной, пусть и не в том виде, на какой рассчитывали те любители острых ощущений туристы. Ошейники купить можно, а карты — нет. Если среди них действительно нет ни одного человека, имеющего реальную визу острова, то их не пропустит система, и игла на ошейнике введет в шею яд. Тогда все было иначе, но сейчас развитие технологий помогли превратить и без того сотворенное дьяволом место в еще большее кладбище для тех, кто хотел каким-либо образом обмануть созданную матерью Дазая систему островного конгломерата. Тане предусмотрела все еще почти тридцать лет назад, из-за чего последователям оставалось только оттачивать ее идеи и развиваться вместе со временем. Однако… Тане не учла, что в «совершенную» систему не вписывалось то, каким «Преисподнюю» хотели видеть истинно стоящие во главе правления островом люди. — Боишься, что я убегу? — взобравшись на холм, Осаму заметил поднявшуюся за собой фигуру судового врача. — Думаю, Накахара все равно догадался, что ты его наебываешь тем, что не знаешь меня. — По соображениям кареглазого юриста между мужчинами оставалась в силе договоренность действовать как незнакомцы при любых обстоятельствах, и их возможной скоротечной смене. — Не понимаю смысла тащить кого-то из своих, — мужчина прокашлялся, поправил надетое поверх грязного медицинского халата пальто, после чего продолжил. — Не проще ли было поехать с Огаем, при его упоминании у некоторых здесь начинается изжога, ну или запор. — Дазай рассмеялся, и Харон тоже улыбнулся, смотря на темнеющую вдали тяжелую стену. — Я много слышу об острове, но никогда не был там внутри… Я не знаю людей, на кого я работаю, но знаю одно: либо жить так, либо закончить вместе с теми туристами, купившими себе на черном рынке билеты в один конец. — Мужчина сверил время по часам на левой, венистой руке. — Врач из камеры смертников мог сам стать одним из них. И, должно быть, я благодарен, что после всего, что я сделал, я здесь, а не гнию в земле. Полжизни констатировал чужую смерть, а собственной боюсь, и позорно скулю при мысли о ней, как скотина на бойне. — Голос был грубый, сухой, отдающий неприятным холодком, несмотря на то, что сам врач старался вести себя, как можно более нейтрально, если не обыденно. — Там все знают, что ты здесь. И, судя по тому, что ты так быстро подорвался сюда приехать спустя десяток лет, случилось что-то еще, помимо твоего больного желания перепрожить свои травмы? — Центральное здание суда еще осталось на площади? — сжав левую руку в кулак до побеления костяшек, отозвался кареглазый юрист. — Там были такие колонны… Картины страшного суда. Минос, Радамант и Эак — судьи, что решают, куда отправить твою душу в ад, или на Елисейские поля, сродни раю для умерших. — Становилось холоднее, серый, как пепел снег падал на темные, растрепанные волосы. — Архитектор продумал все, чтобы здание напоминало амфитеатр, а в центре располагалась арена с трибунами, ведь понятие суда для него было забавой. — Воспоминания всколыхнули негативные чувства в сердце Дазая, уколов мужчину глубоко под ребрами наконечником острой, ржавой иглы. — Я здесь, чтобы ответить на приглашение. Я запоздал с ответом, ведь еще в Америке мне дали знать, что я приглашен. — Перед глазами снова всплыл образ убитой женщины-судьи в перелеске: ее развороченная грудная клетка и потемневшее, вырезанное с особой жесткостью сердце. Кровавые потроха, обнародование его личной жизни, крах репутации, карты Таро, на раскладе которых старуха-гадалка увидела скрытый глубоко ото всех секрет Дазая, а точнее напоминание мужчине о нем… «Преисподняя» оставила шрамы на сердце слишком рано оставшегося один на один с островом Дазая, но в то же время, убегая, Осаму оставил этому месту кровавый сувенир, за который, очевидно, пришло время расплатиться: надеть волку овечью шкуру в надежде спародировать агнца перед закланием. Он должен был найти, разгадать оставленную для него головоломку, одним из ключом к которой была его погибшая мать. Желание разобраться с оставленным для Дазая напрямую посланием доминировало над всем остальным, ведь слишком все произошедшее, начиная от странных, но символичных убийств до разоблачения личной информации, имело личный характер. Кареглазый юрист сдавил пальцами запястье, ощупывая пульс — на удивление, привыкшее бешено колотиться от ударной дозы адреналина при тревоге сердце билось спокойно. Затылок сзади не сдавливало, челюсть была расслаблена, а желудок не сводил. Отсутствие телесных симптомов настораживало всматривающегося в стену Дазая: встреча с его триггерами была впереди, и подобное затишье пугало. Карта с его идентификационным номером, что-то наподобие удостоверяющего личность айди, была король пик. Согласно карточной системе, высшие карты могут свободно покидать остров, обычные карты — с разрешения высших, но только короли вправе уехать навсегда. Среди мастей тоже соблюдалась иерархия, и находиться в карточном доме пиков было элитно, даже несмотря на номер карты. Если измерять в процентах «подданных» «Преисподней» с визами короля пик, то таких было меньше одного. Ошейник застегнулся на шее Дазая, номер соответствовал его биометрии. В его ошейнике отсутствовал шип с отравленной иглой: короли пик были вправе не носить ошейники, либо снимать и надевать их по собственной воле. Покрутив, насколько это было возможно, металлическое ожерелье на шее, мужчина расстегнул его, но вскоре опять застегнул, убедившись, что с этим у него не возникает сложностей. — Знаешь, — повернувшись к Харону, нарушил затянувшуюся в оборванном диалоге паузу Дазай. — Я столько лет выступал в судах… Арбитраж, районные, областные… Пару раз в верховном, и в последние месяцы я стал задумываться, что за кафедрой судьи очень одиноко. Смотреть с его места на занявших зрительные места слушателей, на заваленного бумагами и следящего за диктофоном секретаря, на прокурора и адвоката, сидящих в противоположных сторонах от трибуны. Единоличный судья всегда одинок, в отличие от коллегии, или присяжных. И за всю свою карьеру юриста мне бы никогда не хотелось занять его место. Но, видимо, составленный для меня квест предполагает именно эту роль: быть медиатором в процессе над самим собой.

***

За несколько дней до отъезда на пароме

— Она сказала о беременности? — прислонившись плечом к автомату с напитками, спросил Дазай. — Ты действовал, как мы договаривались?— мужчина потянул за металлическое кольцо, чтобы открыть банку колы. — Да, все прошло, как ты предполагал. Заявился ее отец, Мидори. И Мори больше удовлетворен, чем рассержен, поэтому признаю, твоя идея не оказался дерьмом, как я предполагал изначально. — Отто Мори поднялся с кровати, прижал телефон плечом к щеке. — Уверен, что гордость Огая не позволит ему требовать от Мидори теста ДНК, ведь риск есть опозориться так, что он не сможет этого пережить. — Закусив сигарету, мужчина снова взял телефон в правую руку, развернувшись в сторону открытого окна. — Знаешь, среди огромного количества назначенных тебе по предсвадебным бумагам анализов есть… — Я знаю, что там есть. И этим займешься ты. Уверен, твоя спермограмма будет идеальной, и ты сумеешь заставить этого врача замолчать навсегда. — Кареглазый юрист отпил колу, после чего вернулся к разговору. — О моей вазэктомии не должен узнать Огай. Ребенок Мидори унаследует мою фамилию, и, в принципе, все остальное, поэтому очень важно, чтобы Мори продолжал в нем видеть потенциального наследника мафии взамен тебе. — Осаму колко усмехнулся, услышав недовольный вздох со стороны Отто на другом конце телефона. Они действительно когда-то встречались с этой девушкой, но сейчас их свели снова партнерские отношения: Дазай нуждался в помощи при восстановлении своей репутации, а она — была на втором месяце беременности от парня, которого видела в первый и в последний раз своей жизни. Все было спланировано, находилось под контролем Дазая с самого начала, несмотря на внешнее притворство и слишком наигранный спектакль убитого отчаянием из-за вынужденной свадьбы жениха. — Я поражаюсь твоей способностью контролировать ситуацию, даже если жизнь бросает тебя на колени. — Отто выдохнул, бледной рукой он провел по запотевшему стеклу окна. — Я не знаю, как дальше ты будешь разыгрывать карты, но я доверяю тебе. Мари Мори — мой близнец, другая сторона начищенного до блеска кинжала, однако я вижу в ней лишь своего будущего палача, а не сестру. — При мысли о сестре Отто поежился. — Ты спал с нами обоими по отдельности, и вместе. Но от этого мы сблизились только с тобой, но не друг с другом. — Именно поэтому, раз вы так сблизились со мной, Мари поможет тебе решить проблему с врачом и медицинскими заключениями. Мари — твой соперник, но для меня вы оба — представленный к горлу Огая кинжал, который рано или поздно моими руками через вас мне придется вонзить в его горло. — Мори ассоциировался с затертым бархатом на обивке антикварного дорогого кресла, который никто не решался срезать, чтобы застелить кресло новым, ведь из уважения к вещи более правильным решением будет разобрать кресло с подкладом. Дазай прищурился, вспомнив, как близнецы оплетали его с обеих сторон, проминая под своим весом широкую кровать. Осаму был уверен, что Огай знал о том, чем они занимались за закрытыми дверьми спальни Отто, однако он молчал, искусственно избегая даже мельчайших намеков на подобную тему.

***

1991 г., Остров

Тане поднялась на кровати, застегнула двумя руками сзади кружевной лифчик, после чего наклонилась к наспех брошенной на пол кофте. Женщина с черными, собранными в жесткий хвост волосами только перевернулась на противоположный бок на смятых простынях. Ее большая, обнаженная грудь свисала, задевая сосками подложенную под ребра подушку. В отличие от матери Дазая, японка не спешила, наоборот, она словно смаковала каждую проведенную здесь минуту, всем своим видом показывая, что она не собирается так быстро уходить после близости. Тане поправила юбку на талии, вдела пояс и собрала распущенные волосы в пучок, ловко заколов его несколькими деревянными шпильками. Сев на кровать, женщина достаточно быстро натянула на ноги телесные колготки, после чего достала из сумки карманное зеркальце и помаду. Японка, до этого вальяжно развалившаяся на кровати, любопытно повернула голову в сторону зеркальца, после чего, откинувшись на перину, она громко засмеялась, будто бы вспомнив что-то. — В чем дело, Ханако? — Тане захлопнула карманное, чуть нагретое от ее дыхания в холодной, лишенной всякого обогрева комнате зеркало, заметив подозрительный интерес со стороны темноволосой женщины. — Что на этот раз стало причиной твоей ухмылки? — Тане развернулась на кровати, ее карие глаза упорно искали хоть какой-то намек на скрытые эмоции на бледном лице самодовольно улыбающейся Ханако. — А я нашла твой секрет, — не вставая с подушек, отозвалась убравшая черный локон за ухо Ханако, одновременно с чем она дотронулась кончиками пальцев левой ноги до спины Тане. — Я сразу узнала твое зеркальце с аистами, когда оно отразилось на полированной поверхности комода, — женщина говорила с удовольствием, наслаждаясь ядом своих слов, как тягучей патокой, — хорошо же ты его спрятала, что даже Цусима не может найти собственного сына… — Женщина не договорила: ринувшаяся вперед японка с силой схватила ее за горло. Тане так крепко держала ее за глотку, несмотря на сопротивления мечущейся на подушках Ханако, что она убрали руки с чужого кадыка, лишь когда темноволосая женщина действительно начала задыхаться. «Убирайся», — мать Дазая холодно указала на облупленную белой краской дверь спальни, после чего, оставшись, наконец, одна, она метнулась в сторону шкатулки, чтобы проверить там ли еще в комоде револьвер. Но шкатулка была пуста: ключа и оружия уже не было, как и нескольких дорогих ожерелий. На бархатистом дне расписной шкатулки лежало лишь ее обручальное кольцо и потертая колода игральных карт, подвязанная пыльно-розовой лентой. Они снова обыграли ее, несмотря на то, что Тане достаточно долго была на несколько шагов впереди мужа, но сейчас это уже не имело значения. Он знает, что Сюдзи жив, и теперь прятать ребенка станет еще сложнее. Набросив на острые плечи полушубок, женщина, хромая, вышла на улицу прямо в туфлях под крик экономки вернуться. Снег падал на ее каштановые, собранные в пучок волосы, а лицо оставалось бледным и без пудры. Ноги покраснели под тонким капроном колготок, по щеке скатилось несколько слез. Она была без перчатки, ее обожженная, прижженная несколько раз утюгом рука была отчетливо видна смотрящему на нее в упор Гэнъемону. Под низкими каблуками растоптанных туфель хрустнула заледенелая ветка: больше всего на свете женщина хотела бежать, как можно скорее остановить первую попавшуюся машину на проезжей части и хотя бы на время укрыться от жестокого взгляда супруга, однако ее ахиллы были надрезаны: птицу в золотой клетке держат для пения, а не для полетов. Попятившись, Тане прислонилась к каменной стене дома, дотронувшись кончиками пальцев до помокревшей от слез щеки.