Текила, дождь и асфиксия

Моя любовь умеет убивать. Прости, что не сказал об этом раньше. Когда вжимал в скрипучую кровать и целовал покусанные пальцы. Моя любовь тягучая, как мёд, и сладкая, и горькая, и злая. Она тебя когда-нибудь убьет, уже сейчас немного убивая. (с) Джио Россо

За вытянутыми стрельчатыми окнами, закованными в черные извилистые решетки, медленно увядала осень, сопровождаемая бесконечными ливнями и несуразными ветками деревьев, которые выпирали, словно сломанные кости и ключицы. Аня ненавидела дождь всей душой. Ненавидела эту гнетущую сырость и серость, этот оглушительный стук о крышу, отдающийся в голове. Пронизывающий до костей холод и колючие, противные режущие капли. Этот ноябрь не был похож ни на один из других в ее жизни. Это была самая ужасная, леденящая осень, заставляющая чуть ли не на стены лезть от безвыходного уныния. — Пожалуйста, вот ваш горячий шоколад, — улыбчивая девушка за стойкой протянула ей небольшой стакан с пластиковой крышкой. — С вас сто двадцать рублей. Хорошего вам дня. Гора безучастно взяла горячий напиток, чувствуя, как он греет ей руку и нехотя вышла на улицу. Низкие серые тучи уныло ползли по небу, чуть не задевая крыши зданий. Промозглый ветер беспощадно трепал длинные волосы цвета поздней листвы. Холод пронизывал до самых костей, царапал оголенный изгиб шеи. Аня поежилась, поджимая плечи, и спрятала подбородок за воротник клетчатого пальто. В тысячный раз прокляла себя за то, что не надела шарф, ощущая режущую боль в горле. Она сделала крупный глоток, чувствуя, как сладкая горячая жидкость с привкусом шоколада приятно разливается внутри. Пошел снег. Не красивыми крупными хлопьями с новогодних открыток, а мокрыми моросящими песчинками. Накрапывает, режет лицо, оседает на накрашенных ресницах и тут же растворяется в лужах. Редкие прохожие натягивали воротники до самых глаз и торопились поскорее добежать домой. Мимо проехал автомобиль, с трудом пробравшийся через заваленную подтаявшей снежной кашей дорогу. Горохова сейчас так завидовала водителям, которые сидели в теплом уютном салоне с обогревателем и наслаждались тембрами любимой музыки. Время всего лишь подходило к пяти вечера, а чернильные тучи уже заволакивали серое небо, и солнце багрово-оранжевыми пятнами медленно заходило за горизонт, погружая Москву в крепкие объятия сумерек. Множество одинаковых черных зонтиков мутной пеленой расплывались перед глазами. Невыносимо было слышать этот мерзкий звук, когда самоубийцы-капли разбиваются о крыши и бездушных прохожих; хотелось зажать ладонями уши, орать, лишь бы заглушить его. Машины вялой вереницей ползли по раздробленному асфальту и громко сигналили друг другу. Она замедлила шаг, заметив, что приближается к девятиэтажке с панорамными окнами на два лестничных пролета. Оттягивает момент. Перебарывает вспыхнувшее желание ретироваться отсюда как можно быстрее. От страха сердце устраивает пляс, едва не разнося ребра в щепки. С собой у нее лишь большая спортивная сумка через плечо, сигаретный пепел на манжете рукава и презрительное «пошла нахуй» выплюнутое в затылок от уже вроде как бывшего мужа. Не долгим семейное счастье было, однако. Господи, ты такая идиотка, Горохова. В натуре. Таких отбитых поискать еще. Когда до подъезда остаются считанные метры, Аня останавливается, до боли в легких втягивает в себя морозный воздух. Несмотря на холод, по телу с чего-то разливается жар. Где-то в нескольких шагах за толщиной панельных стен ядовитой краской выжжено ее имя. Там же колючие серые волны Баренцева моря, самодовольная кривая ухмылка и запах виски с марципаном. Гора сама не понимала что чувствует. Или не хотела понимать. У нее к Ксюше одно огнестрельное между лопаток, куча алкогольных угаров и искореженная золотая брошь, вонзившаяся своей булавкой прямо в центр солнечного сплетения. У нее к Ксюше продранные до мяса ладони, скрежет раздражения на позвонках и часовые разговоры по ночам еще во время проекта, втайне от девочек и съемочной группы. У нее к Ксюше литры невыплаканных слез, километры невысказанных слов и электрические разряды, на которых вольтметр бы точно зашкалил. Чувства к Милас похожи на полное погружение в ванну, переполненную стеклянной крошкой. И, наверное, Горохова чертова мазохистка, раз готова нырять в нее с головой снова и снова. Аня невесомо провела рукой по входной двери и рвано выдохнула. Едва подавляемый, чудовищный страх заклокотал в груди, будто оттянутая в сторону струна. Вообще за свои годы она уже столько дерьма хлебнула от жизни, что хватило бы на десятерых как минимум. По всем законам логики такому искореженному и переломанному на мелкие куски человеку как она априори не может быть страшна боль в любых ее ипостасях. Но Аня живая. Значит чувствует. Значит больно. Тщательно зализывает каждую рану, словно подбитая псина. Каждый раз поднимается, вздергивает подбородок вверх, не давая крупным каплям слез выкатиться из омутов горького шоколада ее радужек и гордо демонстрирует все свои рубцы. Помнит каждый из них, принимает как часть самой себя и лелеет. Самый большой и глубокий, чуть пониже сердца она получила, когда была совсем маленькой. Гора не помнила, то ли слова полицейского на пороге полоснули ее заточеным лезвием, то ли пронзительный крик матери выбил остатки воздуха из легких, а может и все сразу. Далее — самый заметный шрам на лице оставила ей улица. Заметный, потому что полностью перевоспитал ее, подчинил своим законам, научил всей дряни, с которой она еле слезла. Ненавистный и омерзительный отпечаток, который она была готова хоть наждачкой с себя сдирать, лишь бы отмыться от него, рассекал ей область ниже живота. Она была совсем еще ребенком и до конца не понимала, что происходит. В воспоминаниях лишь три пары мужских рук, паническая беспомощность и такая адская боль, будто внутрь нее вгоняли раскаленные щипцы. И, наконец, целое созвездие из крошечных, едва заметных рубцов, растекающееся по периметру всего ее тела: на щеках, носу, ключицах, плечах, острых коленках. Каждую ночь вспыхивающих изнутри, вторя звездам на небосводе. Такие обжигающе ноющие, витиеватыми болтами вкручивающиеся в кости, заставляющие захлебываться приступом асфиксии в холодную ткань подушки. Способные расцветать, разнося волны умиротворения в каждую клеточку измученного тела, лишь от одних Ксюшиных прикосновений. И вот она стоит у нее на пороге. Между ними лишь несколько сантиметров дубовой двери, почти три проебанных насквозь года и донельзя искалеченная нежность. Пять…три…один Звонкая трель звонка выбеленной стрелой вспарывает барабанные перепонки и мелкими колючками скатывается вдоль остова позвонков. От отдаленного звука шагов, сердце обрывается в груди и падает вниз, натыкаясь на ребра. Зрачки бешено летают по всему периметру лестничной площадки, ставшей вмиг ее забетонированной клеткой. Все пути к отступлению отрезаны. Дальше все как в замедленной съемке. Два оборота ключа в замочной скважине, льющаяся по полу полоска света и она. Стертые коленки, пожелтевшие бинты на костяшках, вздернутый нос и, словно подвязанная за ниточки, пропитанная фальшью насквозь улыбка. — Я сейчас тебе втащу, если продолжишь демонстрировать мне свой кислый оскал, — в привычной грубой форме пробурчала Гора, а Ксю совершенно ее не слышала. Милас была уверенна, что все происходящее не более чем глупые иллюзии ее совершенно спятившего от алкоголизма и недосыпа рассудка. Гора не может стоять сейчас у нее дома. Просто не может. Она наверняка сейчас в съемной квартире на окраине Москвы пьет свой горький кофе с маршмеллоу и подставляет лиловую щеку под поцелуи Кирилла. Ксю отчаянно боится не то, что дотронуться до нее, даже моргнуть, выпустить из поля своего зрения на миллисекунду. Ибо исчезнет. Точно исчезнет. Растворится в пространстве, как все ее иллюзии о счастливой жизни. Она забывает, как дышать, когда более чем реальные ломкие Анины пальцы царапают ее лицо. От ее горячего дыхания немеют губы, и отчаянная дрожь сказывается по плечам. — Прости, — вталкивает в маленький податливый рот с привкусом шоколада, что сейчас так идеально гармонирует с ее ежевичными сигаретами. Прости, что так проебалась, Горохова. Прости, что умею любить тебя лишь кровавыми укусами, истерическими припадками, свинцовыми пулями, свежими нарывами, проспиртованной глоткой и безмолвными криками в темноту. Умею любить, только опустошая тебя до дна, выжимая из тебя черные капли горечи, выворачивая все кости, кромсая душу в хлам. Любить тебя ломающей мукой, что прошивает меня насквозь своими грубыми стежками. Лишь рядом с ней Милас чувствовала себя нужной. Покрывала мелкими поцелуями каждый ее шрам, когда свои тщательно забивала татуировками. И все стены, преграды, потраченные годы между ними рушатся, представ такими ничтожными по сравнению с тем, что они, в конце концов, обрели. — Моя, — на полувыдохе, пропуская между пальцев янтарные прядки волос. И взрыв неоновых фейерверков в голове от зеркального слова, скатившегося с Аниных губ. Сегодня намечается звездопад.

Моя любовь умеет убивать. Твоя — сжигать. А значит, мы в расчете.