В сплетении враждующих

Самым ярким своим детским воспоминанием Артемий Бурах считал не первую встречу с твириновыми невестами и одонгами, и даже не первый самостоятельно сорванный стебелёк белой плети. Больше всего он, как бы сентиментально это не было, ценил память о нежном смехе матери. Пока она была рядом, пока заботливо держала сына на руках, разглядывая затейливые узоры на его маленьких ручках, делясь мыслями с отцом. - Посмотри, Исидор, - она подходила к нему и тихо шептала, - посмотри, как пурпур течёт к его правой ладони. Он будет твёрд в своих убеждениях, и насколько будет упрям, настолько будет и целеустремлён. Пурпур будет щедр на свой дар. Но здесь, в жилах левой руки, свой круговорот ведёт изумруд, видишь, Исидор? Терпеливый, наблюдательный, уравновешенный. Он защитит нашего мальчика также как защищает нас. Защитит от своих же стремлений, не даст обезуметь. Честное слово, не найдешь пары страннее – изумруд и пурпур! Мать в воспоминаниях тихо смеётся, всё тише и тише, за одну руку держит Исидора, и они делят изумруд на двоих. Пока жертвенное золото за другую руку осторожно ведёт её к степному горизонту, а супружеский янтарь остаётся бессилен. И остаётся отцу лишь глядеть, как золотые жилы на собственных руках испаряются, оставляя ожоги. Здесь правила суровы, и цвет, что красит души и руки каждого с рождения, людям и мука, и отрада. Здесь цвет прихотлив и капризен, и никогда не даёт более двух своих даров, клеймит лишь двумя своими оттенками. Отец Артемию твердит, что цвета важно ценить, какими бы они не были. Служителям – особенно важно, ведь цвет им Линии на живом чертит. Отец вообще говорит ему о многом, (ведь кому иначе говорить?). Говорит, что у мёртвых – линии бесцветны, у живых – тех оттенков, что текут по жилам, что твириновые невесты свои цвета теряют – отдают степи. Исидор же говорит с подросшим сыном, думая, что жена его справилась бы лучше, отчего запястья так сильно жжёт. - Сынок, - так он говорит, снисходительно, и младший Бурах только больше раздражается. Ему не десять, он знает, как в какое-то мгновение на руках чужие цвета переплетаются с твоими собственными, указывая на человека, что назначен тебе Матерью Землёй. Но разве же должно так жечь? – иногда нам назначают людей с чуждыми нам цветами… - Это никогда добром не кончается, - Артемий не сдерживается, говорит чуть более резко, чем был должен, жмурится, потирая запястье. Отец лишь кивает медленно, соглашаясь. Назначенные друг другу враждующие цвета приносят своим хозяевам боли больше, чем радости. Пурпур ведь не любит ни серебро, ни сирень.

***

В поезде до Столицы, где у людей цвета тусклы и внутри, и на руках, будущий служитель обдумывает каждое наставление отца, но отчего-то душу скребёт лишь сказанное тише остальных. «Бодхо не прогневается, если ты не примешь этого человека. Ты волен выбирать». Фраза это осторожно поблёскивает янтарём у горла. Сам не до конца уверен. А в холодной, неприятной дрёме в тёмном вагоне, будто назло, пурпур и зелень тихонько вытекают из тела. Вместо них сирень шепчет все великие и ужасные тайны человечества, а серебро играет с воображением, преподнося самые безумные, грандиозные идеи. И хотя Артемий понимает, что не вспомнит их на утро, всё же слушает доверено, не желая упустить ни слова. И когда с пробуждением на их место приходит лишь пустота, юноша понимает, отчего вскипает неприязнь к чужим цветам на собственных руках. Госпожа Ульяна Р., яркая женщина в возрасте, старая подруга Исидора, что согласилась дать на время приют молодому человеку, встречает его радостным янтарём, но Артемий видит её запястья под кружевным рукавом и понимает, что в уголках губ кроется горе лазури. Сколько она прячет за этой улыбкой? Вопрос он этот так и не задаёт, стараясь не замечать, какие тусклые её цвета. Она сама, похоже, старается поступать также, пока показывает юноше комнату, а после и город. - Здесь все такие странные, мой дорогой, - она глядит вслед группе спорящих студентов, - старательно делают вид, будто и нет никаких цветов, и никто им не обещан. Строят из себя бунтарей, но на самом деле лишь боятся. Мне их даже жаль… Артемий думает, хочет ли быть одним из тех людей, о которых Р. говорит. Уже в университете он решает, что да, хочет. Но не может. Особенно после того, как Татьяна, милая девушка из провинции, единственная, с кем он смог здесь сдружится, берёт его за руку и смеётся, когда их пальцы чуть покалывает от несовместимости, и прячет руки в карманы на платье. Бурах смеётся с ней, думая, что с радостью променял бы свои серебро с сиренью на её пурпур с золотом. - Она тебе снится? Ты её вообще хоть раз во сне видел? – она спрашивает это неожиданно, прямо во время занятия, когда профессор на время оставляет их. - Кого? - Ну, человека своего. Я вот сегодня видела. Конечно, только силуэт с его цветами. Удивительный нытик – стоял на коленях, весь такой из себя изумрудный, и плакал лазурными слезами, - говорит она нараспев, кривя лицо под стать актрисе театра, и вновь поворачивается к Артемию, - и так? - Не видел, и видеть не хочу. От неё только проблемы будут, - он вновь возвращается к заданию, стараясь не выдавать раздражения. Конечно, видел, и от этого хотелось удавиться или провалиться сквозь землю, потому что чертов силуэт был мужским, хотя не должен был. Безликая невысокая фигура в сиреневом обличии, будто без особого интереса перебирает серебряные струны, но Бурах их не слышит. Оно, наверное, и к лучшему. Таня глядит на него, сощурившись, будто насквозь видит, каждую мысль, каждую картинку в сознании, а потом ухмыляется. Делает вид, что верит. - Вот и правильно. К чёрту бы отправить эти цвета! Достались нам с тобой какие-то странные представители рода человеческого. У меня – нытик, а у тебя, - она кидает взгляд на выглядывающие из рукава его рубашки запястья, - чудачка. Все ребята с серебром – чудики, вот что я тебе скажу. Разговор прерывается чьим-то возмущенным шиканьем за спиной, и девушка кривится, возвращается к работе, повторив тихо: «Чудики». - К чёрту их всех…Сволочь, - Татьяна говорит это, уже когда они сидят в её квартире, и льёт слёзы – простые, бесцветные. А Артемий сразу чувствует себя и немым, и парализованным – знает, что надо что-то сказать, хоть как-то утешить, но не может взгляда оторвать от ожогов на её руках. Здесь раньше были аккуратные сине-зелёные и красно-жёлтые завитки, оставившие теперь лишь уродливые следы и пустоту внутри. - Это же такое безумие, Артемий…Цвета какие-то придумали. У человека внутри только один цвет, бестолочи! И даже не пурпурный, а алый, только алый! – Бурах даже сообразить не успевает, когда у Татьяны оказывается нож в руке, а потом из царапины на запястье начинает течь кровь, - видишь, Тёма, только алый, и он ничего в себе не несёт, кроме кислорода и различных веществ. Нож он со злостью швыряет в сторону, открывает бутылку спирта и достаёт моток бинтов, стараясь игнорировать жжение своих рук, пока подруга опускается на диван, уже срываясь на тихие завывания. Сил сейчас нет это слушать, слишком это странно и тошно, а ненависть ко всей этой глупой ситуации только увеличивается, и к человеку с двумя цветами тоже, хоть он и не заслужил, возможно. Когда его выгоняют из Государственного Медицинского, с Татьяной он видеться перестаёт, хотя и старался поддерживать связь. Когда находит комнату на другом конце Столицы, не пишет госпоже Р., хоть и обещал. И тогда становится не до цветных полос на руках, ведь нужно не задержать оплату, подготовиться к вступительным в другом университете, просто не потеряться в череде проблем. Неудивительно, что люди в этом городе о цветах забывают – зачем, когда есть куда более важные вещи? Наверное, от этого цвет и вытекает из души и рук, подобно крови из ран, ведь его больше не хотят хранить – сил не остаётся. Если отец и разочарован отчисленным сыном, во что Артемий искренне не хочет верить, то виду не подаёт, в письмах желает лишь как можно скорее вернуться к обучению и не забывать «старика и родной дом». А потом Исидор пишет о своей приближающейся кончине и просит сына приехать, повидаться в последний раз. Будущий служитель, уже стоя на перроне, чувствует, как перестают в здешнюю пустую, мёртвую землю тянуться Линии, а цвета будто насыщенней становятся. И серебро вдруг вновь звенит в ушах.

***

- Степь ведь ошибиться не может, менху. Ты либо её дар принимаешь, либо ей не веришь, - сливается в едино хрип Оспины и голосок Таи, и от этого холодный пот на лбу проступает. Знает Артемий и без них, что Бодхо всегда правильный выбор делает, иначе не потерял бы покой в последние две недели. Язва цветом питается, как паразит, что и у живых Линии бесцветным тянутся. Больно ступать по родной земле, где участь живых страшнее участи мёртвых. Страшнее только люди, с которыми Артемию спорить до хрипоты, и у одной из них столь же яркий, как и у него самого, пурпур, чужими цветами не смягченный, и за свою истину она бороться будет до смерти, только не до своей. А про другого менху хочет думать как можно меньше, не то собственные Линии клубком под сердцем соберутся, и пропадёт дитя Бодхо. Ведь легко забыться в тёмных глазах, что хранят душевную печать Каиных, и ни про Уклад не вспомнишь, ни про наследие отцовское. У Аглаи к теплым ладоням родные пурпур и лазурь сплетаются с пурпуром и изумрудом, и у Гаруспика, теперь так называли его в Городе, щемит сердце от покалывания в пальцах, когда он осторожно отталкивает протянутую ею руку, одновременно себя не понимая и думая, что так правильнее. Цвета оказываются не его, и хотя он и так это знал, в глубине сознания тихо бьётся мысль – почему же нет? А тот, кому его цвета назначены, сейчас сидит в одиночестве, вряд ли о чём подозревая, да ему, вероятно, и некогда. У его Евы роскошный янтарь заглушило жертвенное золото, и её цвета растеклись по полу Собора. Гадать, у кого она останется ожогами на руках, не надо. У него же она лишь маленький шрам, один из многочисленных, оставила на сердце. Бакалавр Даниил Данковский свои цвета прячет под черной кожей плаща, подобно змее. Он язвит, избегает проявлений излишней, да и вообще какой-либо, привязанности, держится холодно и неприступно, что невольно думаешь, уж не обделили ли цвета его вниманием? А Артемий, к счастью ли, к горю, (он не знает), их видел. Видел, и внезапно не может отделаться от мысли, сколько же этот человек о себе может скрывать – серебро с сиренью так просто дары свои не дают. И действительно, на деле Данковский оказывается не хладнокровным аспидом, и сердце его рвется к удивительному, невозможному, к чуду. Всех утопистов это проклятие одолело – страшно даже думать, что будет с их назначенными. И страшно, очень страшно думать, что Гаруспик лично это узнает, если решится, ведь у Бакалавра белый и сиреневый сплетены с зелёным и красным, и в этот раз сомнений куда меньше. Клара вприпрыжку спускается по ступенькам Собора, довольная собой – улыбается серебром, так победой счастлива, что прячет свой пурпур куда подальше, просто потому, что пока он ни к чему. А Данковский после совета мчится в Омут, где возится с саквояжем, и тонкая Линия, что идёт от сердца к виску, чуть пульсирует. Потому что пока Бакалавр пакует свои скромные пожитки, руки его чуть дрожат, и он прерывается несколько раз, вскидывая голову будто в ожидании – подвоха, залпа орудий за окном, пули в затылок, хоть чего-то, потому что верить, что удалось сохранить это место целым, было трудно. Он слышит шаги на лестнице и, кажется, абсолютно осознанно тянется к револьверу, но останавливается и тихо шипит, потирая запястье. Бурах думает, что Бакалавр прекрасно знает, кто к нему пришёл, и гадает, как много стеблей твири и чувства страха гость носит с собой. - Артемий? Чем обязан? Полагаю, более нет вопросов, которые мы могли бы совместно решить, решать ведь даже больше нечего. Верите, или нет, но всё кончилось, - Данковский поворачивается к менху и вопросительно изгибает бровь, видя, как тот напряженно смотрит, - я понимаю, для вас это вряд ли можно назвать хорошим исходом, однако вашего мнения разделить не могу – Башня в целости и сохранности, своё дело я завершил, и если вы позволите… - Ойнон, нам надо поговорить. - Что же, полагаю, к этому всё и шло. Я не мог не заметить, какие напряженные были между нами отношения в последнее время, и, конечно, я мог бы объяснить это возникшими… разногласиями по поводу судьбы этого места. Но я чувствую, что что-то упускаю, и мне хотелось бы знать, если я вас чем-то лично обидел, чтобы это уладить. Как я говорил, нам с вами лучше как можно старательнее дружить. Столичный доктор изъявляет желание дружбы, а Гаруспику вдруг хочется смеяться от всего происходящего. - Вряд ли у нас хорошая дружба выйдет, - Даниил на эту фразу удивленно вскидывает брови и смотрит, как Бурах закатывает рукава мясницкой куртки, а после просит его снять перчатки. Если Бакалавр и хочет что-то возразить, то не делает этого, послушно исполняет просьбу с пониманием, к чему все идёт, так бесстыдно оттягивая момент. От менху это не укрывается, отчего вновь начинают зарождаться сомнения. Одно слово – и всё это можно будет остановить, разойтись, как в море корабли, пока оба не пострадали от странной слабости, да только хочется ли? Он уже не раз успел это обдумать. Данковский человек интересный и, что уж греха таить, Артемий считает, что тот хорош собой, даже для человека одного с ним пола. Его речами и красивыми рассказами о победе над смертью и величии Многогранника можно было заслушаться и вдохновиться, хоть Бурах и считал себя твёрдым в своих убеждениях. Думается, что не зря ойнон Каиным приглянулся, почувствовали колдуны в нём свою родственную душу. Ведь весь он из себя – переплетённые нити неразгаданных тайн и недостижимые вершины великих идей. Таких только в зачарованных башнях и запирать, не то заманят к себе, опутают цветами, а потом не отпустят, как ни старайся, даже самых сильных и стойких. Артемий когда-то и себя считал сильным. Чёрные перчатки Бакалавр аккуратно кладёт на тумбу, и менху, игнорируя последние сомнения, берёт того за руку. Данковский молчит, но поджимает губы, выдавая волнение, и руку не отдергивает, а Гаруспику смесь напряжения и ожидания, что окутала всё пространство, кажется сводящей с ума. Секунда за секундой: отдерни руку, отойди, оберни всё в шутку – и вернёшь всё на круги своя, пока собственный интерес не лишил весьма ценного союзника и хорошего друга. Изумруд не даст подействовать сгоряча, правда же? В ушах гул, в котором различается тихий звон, Данковский хмурится, стараясь глядеть куда угодно, лишь бы не на Артемия, лишь бы не на руки, на которых цвета обоих тянутся друг к другу лентами, сплетаются в узлы там, где переплетаются пальцы. А Бурах смотрит на доктора в упор, смотрит, и понимает, что теперь от него ничего не зависит, но странное чувство спокойствия в душе и тепла в ладонях хочется сохранить хотя бы в воспоминаниях. Может, враждующие цвета не так уж и ужасны? Бакалавр отпускает руку Артемия и, наконец, обращает на него свой взор. - Как давно ты знал? – вопрос звучит холодно, но глаза выдают все сомнения, что сейчас в нём бушуют. - С первого дня, - отвечает Бурах честно, и Даниил опускается на кровать с тихим смехом. - Я какое-то время хотел, чтобы ты умер. Я был тогда ещё юнцом, но был так зол на тебя, хоть и понятия не имел, кто ты, потому что слишком часто слышал о… Думаю, ты и сам прекрасно понимаешь. Когда все говорят, что с назначенным ты счастлив не будешь, что только беды будут от всего этого. А потом я увидел, как у людей цвета с рук исчезают, и мне сказали, что это говорит о смерти твоего назначенного. И вот, до университета грезил о твоей смерти. Думаю, я должен извиниться? Он пытается шутить, но явно просто хочет знать, что ему следует делать дальше. И, в отличие от Бураха, Бакалавру хватает сил сказать это вслух. - И что же дальше, Артемий? Я прекрасно понимал, что после такого открытия ничто не перевернётся с ног на голову, и мир не остановится. Но я хочу знать, вы имеете хоть малейшее представление о том, что нас может ждать дальше? - Хуже чем всё прошедшее за эти две недели уже не будет, ойнон, - Бурах усмехается, признавая хорошим знаком это спокойно сказанное «нас», садится рядом, - никто не может знать наперёд. Загадывать и вовсе нет смысла. Тут другой вопрос уместнее будет. - Не знаю только, смогу ли я на него ответить, - Данковский отвечает на выдохе и не отталкивает руку Гаруспика, что обхватывает его, устало устраивает голову на сильном плече, - но, надеюсь, у меня ещё есть время это обдумать. - Конечно. Только больно не задерживайся с ответом, - Артемий буквально чувствует всё напряжение, что свалилось с плеч, и по-доброму смеётся. И, кажется, слышит, как скрипит зубами от негодования Мария, проклинает менху пурпуром и нитями сирени пытается своего эн-Даниила обратно, к своей Утопии утянуть, но Артемий держит крепко, крепче только цвета и Линии в узлы сплетаются, а изумруд ему даст терпения. Достаточно, чтобы не уступить Каиной, и ответа от Бакалавра дождаться. Служитель ведь уже знает, что это будет за ответ, поэтому готов ждать.