Трилогия. Хрустальный.

Вновь и вновь останавливаясь перед книжной полкой, моя рука сама собой тянется лишь к одной книге. Хотя помятую страницу я могу найти с первого раза, в ней по-прежнему лежит закладка – фотография времен начала войны. Там мы с братом еще улыбаемся, даже не думая о том, как далеко могут зайти планы нашего лидера, и как далеко зайдем мы, следуя за ним. У нас по кружке пива в руках, и хотя черно-белое фото не передает его янтарный цвет, я все равно невольно сглатываю от накатившего желания взять в руки ту самую кружку и выпить. Конечно, я могу сделать это в любой момент, но мне от этого не легче. Без него вкус не тот, а еще некому смешить меня и поддерживать беседу. Даже неугомонного Феличиано обычно едва хватает на десять минут… Повздыхав над фото несколько минут, Людвиг убирает закладку и читает уже заученный им стих русского поэта. Но и этого ему мало. Вернув книгу обратно на полку, немец покидает кабинет. Он идет туда, где осталась его душа и все, что для нее имело смысл. Все та же железная дверь, замаскированная куском обоев, с незаметной замочной скважиной. Мюллер слегка оттягивает ворот и достает оттуда железную цепочку, на которой висят крест и ключ. Все правильно, ценное обычно хранят ближе к телу и никогда с этим не расстаются. Вот и Германия не смог избежать этой привычки. Он снимает цепочку через голову, растрепав немного волосы так, что волосы спадают на его высокий лоб. Легким привычный жест, и он возвращает пряди на место. Таким же привычным жестом открывается дверь. Темное холодное и сырое помещение больше похожее на подвал стало пристанищем для него и одной неприкаянной, но очень непокорной души. Для Людвига это значит многое, и он просто не может оставить это место и его обитателя, который безмолвно приветствует его задорной, но при этом спокойной, можно сказать, домашней улыбкой. Он спускается по деревянной лесенке вниз и проходит к подсвечиваемому парой неоновых ламп гробу. «Спит»,- в этой мысли нет ни боли, ни сожаления, ни радости, просто сухая констатация факта, что его брат, надежно скрытый ото всех, наверно будет спать еще долго. Немец садится на колени и кладет голову на гроб, стараясь быть к нему как можно ближе, согреться теплом прежде горячего сердца. Закрывает глаза, чтобы прислушаться, но в ответ гулкая тишина и проникающий глубоко в душу холод. В который раз ему придется уйти ни с чем. Мюллер проводит ладонью по идеально гладкой поверхности, собираясь с силами, и поднимается с колен, гордо поднимая голову. Тут нет места слезам или слабости. Просто время еще не пришло. Но он не может просто так уйти, не попрощавшись, а потому склоняется и касается губами изголовья гроба. И в этот самый момент его одолевает беспокойство. Что-то приближается. Мощь неизвестности давит, но при этом почему-то не пугает. Каждый ее шаг спокойный и даже бодрящий растекается по дому и через невидимые щели проникает в подвал, заполняя его теплом. Так и не обернувшись, Людвиг застывает, прислушиваясь к каждому шороху и звуку. Интуиция не подвела: входная дверь бесцеремонно открывается, и он слышит тихие шаги над собой. Слабая надежда, что его укрытие не найдут тоже рушится, когда с обратной стороны с характерным щелчком поворачивается ключ и на пороге появляется источник его беспокойства. -Здравствуй,- он говорит это мягко с легкой ноткой детского озорства. -Добро пожаловать,- теперь нет смысла оборачиваться, раз он не стал скрываться. «Заберет или нет?» -Если бы он знал, в каком подвале ты его держишь, то тут же рассердился бы,- он нарочито медленно спускается по лестнице, будто играясь с немцем как кот с мышкой.- Не кажется ли тебе, что более достойной участью было бы похоронить его под величественным памятником? -Не тебе меня судить, ведь это ты лишил его этой возможности. «Я его не отдам»,- Людвиг кладет ладонь на пистолет, готовый в любой момент защищать то, что ему дороже жизни. -Потому что я хочу, чтобы он жил. Мюллер поднимает голову и встречается взглядом с Россией – на его лице нет ни улыбки, но его выражение нельзя назвать скорбным. Может усталость, которую он безуспешно пытается скрыть? Разрывая неприятный зрительный контакт, немец вновь смотрит на лицо брата. -Он сейчас так прекрасен,- озвучивает мысли Людвига Иван и тут же задорно улыбается, будто ребенок, сделавший первое в своей жизни открытие. -Ты не посмеешь забрать его,- шипит немец, готовый глотку перегрызть любому, даже Брагинскому. -Он сам волен выбирать,- он улыбается еще шире, а в глазах уже начинают играть озорные искорки. -Что ты задумал?- ответа нет, а возможно и не нужно. Немца накрывает волна голода, тут же пробирая до костей, заставляя ныть старые раны, неметь мышцы. Иней медленно покрывает не только его тело, но и все окружающее в это импровизированной усыпальнице Великого. Видно, что Иван тоже озяб, но все еще продолжает улыбаться слегка посиневшими губами. Он уже беспрепятственно водит ладонью по обледеневшему хрусталю, шепча что-то на родном русском. «Заклинание? А, впрочем, кто его знает?» -Проснись… Проснись мой милый Гилберт. Встань храбрый воин. Очнись ото сна,- он склоняется гробу и касается его губами. Волшебство или нет, но крышка тут же треснула и рассыпалась на осколки, прыснув разные стороны. Людвиг едва успел прикрыть лицо рукой, Ивана же они почему-то не коснулись. Вместо того чтобы испугаться, он мягко улыбнулся и, стянув одну из перчаток, провел по щеке Пруссии своей ладонью. -Ну же, назначенный час пробил,- все еще что-то шепча, он коснулся его губ. Людвиг едва не задохнулся от приступа ревности, но в тоже время не мог осмелиться ему помешать и, затаив дыхание, ждал развязки. -Значит, это был ты?- голос, по которому он так истосковался.- Запад,- задорная улыбка и блеск все тех же красных глаз,- неужели кто-то умер? Если Австрия, я скидываться не стану… Людвиг, прикрыв рот ладонью, просто обнимает, прижимая к себе, такого живого, такого родного брата. Свесив ноги на пол, Гилберт тоже обнимает его, понимая без слов все его чувства и переживания и принимая как свои. В этой счастливой тишине Иван осмелился лишь нежно потрепать волосы обоих немцев и, не тревожа их более, бесшумно уйти. Берлинская стена пала…