А кто тебе сказал, что я желаю быть спасенным?

      Хотелось спать. В душе царило какое-то бессмысленное безразличие, спокойствие, как в те моменты, когда ты, к примеру, сделал что-то чрезвычайно важное, к чему готовился необычайно долго. Паша вдруг почувствовал, как ему все это осточертело буквально до тошноты. Ему как никогда хотелось быть сейчас дома, далеко отсюда. Воздух этих до боли знакомых мест действовал удушающе. Вершинин не знал толком, куда ему ехать, но решил вернуться в Иванково. Ведь, даже если и не сейчас искать Костенко, то парень где-то же должен был оставить своих друзей. И с этим нужно было что-то сделать.       Дорога тянулась долго. Хоть и не так, как когда он ехал на станцию один, но все же. Чувствовалась какая-то болезненная слабость, та, которая ощущается, когда жизненно не хватает чего-то или кого-то рядом.       И сейчас Вершинин даже знал кого.       Со всех сторон мелькал все тот же однообразный лес, наталкивающий на различные мысли, которые больно вгрызались в подкорку головного мозга, будто пытаясь навести там свой порядок, пробуждая странные забытые ощущения неизвестно чего, оставленные пылиться на задворках памяти. Они мешали выпасть из реальности, заставляли думать о происходящем и о том, что делать дальше. И юноша не мог от них избавиться. Хотя бы потому, что думать больше было не о чем.       Зато Вершинин вспомнил, что прежде, чем уехать, он отослал своих друзей искать гостиницу или что-нибудь вроде этого. А потому, когда казавшаяся нескончаемой дорога неожиданно круто завернула, и среди заметно поредевших деревьев стали появляться все большие и большие просветы, и, немного погодя, очертания зданий, парень первым делом, оказавшись в населенном пункте, отправился на поиски временного жилья, где могли находиться его спутники.       Но долго искать не понадобилось: как юноша узнал от буквально первого попавшегося прохожего, здесь была всего одна гостиница, и то такая «убитая», что ее с натяжкой едва можно было так назвать. Однако вот уж поплутать по лабиринта узеньких улочек прежде, чем наткнуться наконец на искомое место, все же пришлось.       — Здрасте. К вам сегодня ночью не заселялись молодые люди? — на одном дыхании выпалил Паша, буквально влетев в здание, останавливаясь у ресепшна.       — А как же? Заселялись, милок, — неспешно пробубнила добродушного вида старушка, сидящая там, очевидно, скучавшая от нечего делать. У Вершинина как-то слегка полегчало на душе, когда он услышал родную русскую речь, да еще и со знакомым акцентом пожилых людей, как у тех миловидных бабулек, которые в тёплые деньки сидят у подъездов, беспрестанно разговаривая о чем-то. — А ты, чай, не с ними был?       — А? Да-да, с ними, — нашёлся Паша, мысленно радуясь полученному ответу. — Я просто забыл, какой у нас номер, бабуль. — Вершинин понимал, что несёт какую-то ересь, но надеялся, что эта бабуля, божий одуванчик, вполне в это поверит.       — О-о, — визгливо протянула старушонка, явно довольная тем, как юноша по-доброму к ней обращается, — так номеров-то у нас немного. Городок-то маленький. Жителей немного, да и приезжих у нас, почитай, нет. Вот и стоит-пылится здание, — она подперла подбородок рукой и неодобрительно покачала головой.       — Так, а номер-то какой, не напомните? — наконец нетерпеливо, но все еще предельно вежливо спросил Вершинин, чувствуя, что если он ее не поторопит, то та разразится нескончаемой тирадой о том, как ей здесь одиноко и тому подобное, о чем обычно любят поговорить пожилые люди, не имея возможности выговориться кому-либо, кроме первых встречных, проявивших к ним интерес.       — А, номер, да-да-да, — женщина всплеснула руками и быстро пробежала взглядом потускневших от возраста глаз по какому-то списку, очевидно, заселённых жильцов. — У вас три номера взято. Сорок первый, сорок второй и сорок третий, — все так же неспешно прошамкала она почти беззубым ртом.       Паша наскоро кинул: «Спасибо», и поспешил к лестнице, ведущей на этаж выше, где, по-видимому, располагались номера. Старушка негромко крикнула ему вслед, кажется, что-то про жильцов, но он ее уже не слушал. Быстро поднявшись вверх на несколько покоцанных пролетов, вглядываясь в числа на дверях номеров и разок даже чуть не сшибив какого-то спускавшегося по лестнице напыщенного мужчину, который осыпал юношу десятками изощренных ругательства, Паша наконец оказался у первого из перечисленных ему номеров.       После его гулкого и нетерпеливого стука за дверью послышалось какое-то шевеление. Через пару секунд дверь открыла Аня, лохматая и, видимо, еще не так уж и давно проснувшаяся.       — Паша? — спросила она, и в ее голосе послышалось некое пытливое изумление. — Ты где был?       За ее спиной в номере Вершинин заметил Гошу, скучающего у окна, и подумал бы, что между этими двумя его друзьями есть какие-то терки, если бы не заметил, что в номере три кровати. И третья, очевидно, его. Парень не знал, с чего такие уверенные выводы, но все же ощущал, что это так. Тогда все, относительно проживания, более или менее складывалось логично: Паша с Аней и Гошей в этом номере, во втором — Леха и Настя, а в третьем… А в третьем — Костенко. Если, конечно, предыдущие двое не умудрились снова поссориться и выпросить себе в связи с этим раздельные номера, дабы гордо коротать свою обиду в одиночестве.       — Где ты был? — повторила свой вопрос девушка, не дождавшись никакой реакции от задумавшегося юноши, однако в голосе ее не звучало никакого укора. Только наивное добродушие и живой интерес. — Мы тебя искали.       — Я? — он, отходя от мыслей и возвращаясь в реальность, посмотрел на неё так, словно увидел впервые. — Там долго объяснять. Я вам потом все расскажу. Где Костенко? — быстро протараторил Паша, полностью вернувшись в происходящее.       — Что? — настала очередь Ани недоумевать, и от этого её вопроса у юноши внутри что-то ёкнуло — быть может, то, что он спросил, показалось девушке глупым, потому что Костенко здесь вовсе не было. — Это не ответ. Где ты пропадал?       — Ань, — Вершинин уперся руками в ее плечи, — я все расскажу, только позже, когда мы отсюда уедем к чертям собачьим. Только потом. Просто ответь, где сейчас Костенко.       — Да вроде бы у себя в номере был, — растратив былой пыл, ответила Антонова, пораженная серьёзностью тона Паши.       — В каком? — тот слегка тряхнул ее от нетерпения, чего девушка, по-видимому, немного, если уж не испугалась, то явно заволновалась, причём больше за Вершинина и его состояние, нежели за себя.       — В сорок третьем… А тебе зачем? — поинтересовалась она уже вслед уходящему парню.       Вершинин уверенно направился по коридору в сторону, где увеличивались числа на дверях номеров, но, оказалось, что на этом этаже они заканчиваются на цифре сорок два. Чертыхнувшись, юноша буквально кинулся к лестнице, шагая по ней через ступеньку, что ему позволяли длинные ноги. Паша толком не знал, что ему нужно. Увидеть мужчину? Поговорить с ним? Да, наверное, поговорить. Но о чем? Хотя, в общем-то, все равно. Юноша столько раз за все это, с позволения, приключение лгал окружающим, друзьям, себе, что чувствовал себя настолько грязно, тонущим в этой лжи, что понимал: сейчас он хочет просто рассказать правду.       Но за этими раздумьями он и не заметил, как на этой же самой лестнице на полном ходу влетел в человека. Снова. Однако на этот раз сильнее и еще более неловко. И парень упал бы, если бы его не удержали сильные руки. И, естественно, по закону жанра, чёрт бы его побрал, подняв глаза, Вершинин обнаружил перед собой никого иного, как Костенко. Как же истерто и глупо.       — Ты, главное, свалиться где-нибудь еще не забудь, — съязвил Сергей. — Тебя где носило, подлец? — голос его стал заметно суровее, но в нем все равно проскальзывала некая толика чего-то странного, неприсущего самой сущности мужчины.       — Я… — Паша замялся, опустив глаза, сам не зная, отчего. Ну вот, и весь свой запал решительности напрочь растерял.       — Ну не я же.       Костенко чувствовал, что парень что-то натворил, в отличии от всех остальных всегда видел, что тот ведёт себя, как нашкодивший котёнок. Мужчина прищурился, ни столько ожидая ответа, сколько словно пытаясь понять, какую очередную глупость совершил Вершинин. Хотя нет, не глупость. Сергей никогда не считал Пашу глупым. Чересчур решительным — да. Порой опрометчивым — бывало. Но глупым — никогда.       — Я потом объясню, — выдавил из себя юноша, не смея поднимать глаза, зная, что столкнется с внимательным, пытливым взглядом. — Я хочу поговорить. Только не здесь.       Костенко, по-видимому, хотел отпустить на этот счёт очередной комментарий, но заметив, с какой серьёзностью тона была произнесена эта фраза, очевидно, передумал.       — Ладно. Пойдем, — он едва ощутимо коснулся рукой плеча парня, как бы зазывая идти за собой, и стал подниматься обратно по лестнице.       Вершинин слегка изумился этому жесту. Ведь Костенко зачастую избегал каких-либо касаний пусть даже и случайных. Хотя и это едва ощутимое прикосновение выглядело в глазах Паши максимально сдержанным, однако оно заметно вселило в него какую-то уверенность. А посему он поспешил догнать своего спутника.       Они шли по довольно недлинному, такому же пыльному и обветшалому как и на других этажах коридору, остановившись у сорок третьего номера. Сергей открыл дряхлую дверь старым ключом, пусть и не с первого раза, и перед Вершининым предстал вид на небольшую комнатку, похожую на ту, что он отчасти видел, разговаривая с Аней. Однотонные серые обои с незатейливым рисунком, какое-то старое ковровое покрытие мерзкого цвета, распластанное на полу, люстра, висящая на потолке, с которого уже кое-где осыпалась побелка, сбоку еще одна дверь, очевидно, ведущая в ванную, небольшая кровать, уже заправленная, однако выражающая признаки того, что на ней все же спали, причем явно беспокойно, небольшой стол у стены, весь оббитый и покоцанный, над ним на стене — зеркало, заметно исцарапанное и заляпанное десятками пальцев, стоящий на тумбочке маленький телевизор, объемный и с выпуклым экраном, какие были во всех домах еще в конце прошлого века да окно, и даже не пластиковое, а старое, деревянное, такое, у которых еще на зиму заклеивали рамы, завешенное темными плотными занавесками, которые сейчас были раскрыты, пропуская в помещение дневной свет с улицы, где ясно блистало солнце, словно бы весь мир радовался наступившему дню. Весь, кроме этой серой, мрачной запыленной комнатушки, где с каждой секундой все больше нагнеталась обстановка. Права была старушка на ресепшне: очевидно, здесь вообще почти никто не заселялся в гостиницу, а потому и сервис был никакущий.       Закрыв дверь, Сергей настороженно вгляделся в лицо Паши, который остановился, потупившись, глядя в пол, и молчал. Оценив всю серьезность, которую выражал вид юноши, мужчина не стал его торопить, просто отошёл к окну, поглядывая на улицу и терпеливо ждал, иногда бросая ожидающие взгляды на парня. Тот не двигался и молчал, выражая глубокую задумчивость. Это выглядело даже эстетично. А если еще и учитывать эту невероятную способность Вершинина, даже побывав в мясорубке, оставаться чертовски красивым, то это действо можно было и спутать с какой-нибудь старой картиной, вышедшей из-под кисти, да хотя бы того же Рембрандта, к примеру.       Но никто не имеет бесконечное терпение. Уже довольно долго тянулась тяжёлая пауза, давя гнусной тишиной на разум.       — Ну раз хотел говорить — говори. Я не телепат, мысли не читаю, — подтолкнул юношу к началу разговора Костенко, а то уже можно было подумать, что тот уснул.       Вершинин вздрогнул, будто его ударило током, но все еще молчал. Совсем недолго, всего несколько секунд, но этого времени было достаточно для мужчины, чтобы старательно разглядеть парня и понять, как тот устал, как он изломан и потерян внутри, как ему больно и страшно. Осознавать это действительно было жутко.       Но эти дикие секунды прошли. Паша неожиданно поднял голову, вперив в Костенко загнанный взгляд остекленевших глаз. А дальше все произошло как-то быстро, скомканно, спонтанно. В два легких шага, как резвая, грациозная лань, сократив расстояние между ними, Вершинин подтолкнул мужчину, вжимая его в подоконник, и прижался своими искусанными до крови губами к его, сухим и теплым. Юноша почувствовал, как Сергей шумно выдохнул от неожиданности, после чего, казалось, и вовсе затаил дыхание, как и сам Вершинин. Он ощущал биение чужого пульса под тёплой кожей, и это было даже приятно.       Такое странное чувство вдруг разлилось по телу, расползаясь по венам, приникая в каждую клеточку. Неожиданно стало так тепло и спокойно, как не было уже давно. Слишком давно, несколько дней, недель или месяцев, а может, много-много лет. И это чувство, этот робкий загнанный поцелуй разъяснял больше, чем сотни слов, которые можно было бы говорить до бесконечности. Честно говоря, Паша боялся, что его оттолкнут, накричат.       Но этого не произошло. Как, впрочем, и ответной реакции.       Выждав немного, Костенко мягко и осторожно, опустив руки на плечи юноши, отстранил его от себя, проницательно глядя в ясные глаза.       — Прости, Паш, я тебя не люблю. — Разумеется, Костенко ответил так коротко и по делу. Он ведь не дурак, ещё, пожалуй, заметил, что Паша в него влюблен раньше, чем сам юноша. — А даже, если бы и любил, у тебя не должно было бы иметь я причин за меня цепляться. У тебя, вон, вся жизнь впереди, — как-то даже ласково добавил Костенко, осторожно, будто бы с некой нежностью проводя подушечкой большого пальца по подбородка юноши, чуть сжимая его челюсть остальными пальцами, слегка поворачивая и заставляя смотреть на себя. — Не стоит её разменивать на такую бесчувственную рухлядь как я. Слышишь меня? Понимаешь?       Паша еле-еле переборол в себе желание прижаться к ладони Сергея, зажмуриться и никогда не отходить. Он знал, что, скорее всего, услышит именно этот ответ, но представлять в уме и услышать это на самом деле оказалось чертовски огромной разницей размером с пропасть. Что-то внутри, где-то в душе, еще больше надломилось и рассыпалось на кусочки, растаявшие, как пепел.       Вершинин через силу сглотнул вязкую слюну, скопившуюся во рту, и понимающе кивнул. Сейчас он думал, что уж лучше бы на него кричали — и то было бы проще.       — Понимаю, — он еще раз кивнул, будто бы в подтверждение своих слов, и отвел взгляд, чувствуя, как мужчина судорожно выдохнул, немного расслабляясь от скопившегося напряжения, отчего его руки легко скользнули с плеч парня вниз к его запястьям.       Вновь повисла шумная тишина, давящая на уши. Она беспощадно резала по нервам будто тупым, ржавым ножом. Никто из двоих, стоящих в комнате, не знал, что делать. А потому, они, замерев, продолжали терзать взглядами то друг друга, то уже до дыр изученный интерьер.       — Что ж, — первым нарушил неловкое молчание Паша и тут же откашлялся: его голос звучал неожиданно сиплым и безвольным, — стоит уезжать отсюда. Ты с нами?       — Нет, — коротко ответил мужчина, стараясь не пересекаться с Вершининым взглядами. — Уж отсюда до Москвы я как-нибудь сам доберусь.       — Ясно, — сухо проронил юноша, в который раз кивнул и мысленно проклял себя за это. — Тогда пока? — Он понятия не имел, что обычно говорят в таких ситуациях. Хотя, что бы он сейчас не делал, это в его глазах выглядело глупо. Да и чувствовал юноша себя сейчас максимально неуместно. Ему казалось, что этот разговор нужно закончить не так, им необходимо все более детально обсудить и распрощаться не на столь неловко и глупой ноте.       Костенко едва заметно кивнул, и юноша направился к двери, с огромными усилиями побеждая в себе желание оглянуться, напоследок смеряя мужчину жалобным взглядом. Он не видел, как тот сжал руку, будто пытаясь схватить чью-то кисть опоздав лишь на долю секунды до того, как пальцы Паши выскользнули из его ладони.       Как только за Вершининым захлопнулась дверь, Сергей устало привалился спиной к стене, запрокидывая голову назад и закрывая глаза.       — Прощай, — тихим вздохом вырвалось откуда-то из его груди.       Юноша столько раз лгал ему, а он о большинстве из этих неправд даже не подозревал. Как иронично — теперь пришла пора мужчины платить по счетам.       Он соврал. Нагло и безбожно. Юноша приглянулся ему еще тогда, в Припяти, двадцать семь лет назад. И, возможно, все эти годы его водило больше даже не желание мести, а нечто другое.       И как же ему больно было смотреть на то, как после его слов в этом солнечном мальчике затухали вечные огоньки.       Да, и в самом Костенко тоже что-то безвозвратно рушилось, оставляя после себя пустые руины души. Ему тоже было больно.       Он, пожалуй, все годы своей жизни жил без любви. Как бы это странно не звучало, но факт остаётся фактом. До встречи с Павлом — горячая молодость, стремление служить отчизне, быть повышенным в звании, все это как-то ставилось выше какого-то там всеми возвышаемого чувства. А после этой самой переломной встречи — только вечный путь, поиски и прочее, прочее, прочее…       «Я никогда не просил любви. Потому что полюбил сам и понял: она — яд. И лишь ты — моё противоядие».       Но Костенко всегда знал, что в этой жизни ему от много придётся отказаться. Всегда приходится чем-то жертвовать. Своими принципами, чувствами ради чего-то или кого-то другого. И Сергей понимал это и отказался от своих чувств, потому что…       Любовь, как наркотик. Ты привыкаешь к ней, чувствуешь себя с ней лучше, тонешь в ней целиком. И от неё тоже можешь умереть. Вот только отличие в том, что от наркотиков ты можешь избавиться.       …потому что знал: у Паши вся жизнь впереди, он молод и перспективен, к нему тянется народ. Юноша столько еще любимых людей найдёт в этой жизни. И Сергей понимал, что не может позволить Вершинину растратить на него свои лучшие годы, не может позволить зациклиться на этой мёртвой точке, не имеет права вмешиваться в жизнь Паши.       Потому что парень ему не принадлежит.       К Костенко вновь возвращались те дикие ощущения, которые всегда пробуждались где-то глубоко внутри, когда пацан маячил рядом. В такие моменты мужчина чувствовал, что ему тяжело дышать, от этого становилось не по себе, хотелось избавиться от этого чувства. И только когда за юношей захлопнулась дверь, Сергей вдруг понял, что, пусть ему и было тяжело дышать рядом с Пашей, но он дышал им.       Костенко не знал, сколько уже так простоял, но в какой-то момент его вдруг словно что-то пробудило. Он, с трудом раскрыв глаза, выглянул в окно. Там, возле тротуара, в старую машину неспешно усаживались подростки, то и дело нетерпеливо дергаясь, оборачиваясь, очевидно предвкушая длительное повествование от Вершинина, который был тут же, рядом с ними, садился на пассажирское сидение, вероятно, потому, что будь он за рулем, непременно уснул бы. Перед тем, как наконец усесться в машину, юноша с будто бы надеждой в глазах пробежал взглядом по узеньким окнам гостиницы, точно желая попрощаться с тем, что, а точнее, кого оставлял там. В нем словно теплилась надежда, что ещё секунда, и все переменится, Костенко передумает, переговорить с ним ещё раз. Но, что уж там — Паша не сумел даже отыскать верное окно, так и бегал своим взволнованным взглядом по темнеющим стеклам, пока его не окликнули друзья, готовые к отъезду.       Сергей задумчиво хмыкнул, провожая отъезжающую машину взглядом заметно еще более потускневших глаз, осознавая, что больше никогда не увидит этих людей. В особенности светловолосого, долговязого неуклюжего парнишку, вечно попадающего в глупые неприятности.       «Я так хочу тебя снова обнять, но не смогу. Я обожгусь, я перегорю».       И сейчас больше всего хотелось лишь вновь ощущать рядом бархатистую кожу и тепло, исходящее от неё, касаться своими руками чужих, переплетая пальцы, дотрагиваться до острых скул и густых волос, снова и снова заглядывая в ясные глаза, шептать на ухо ласковые слова, опаляя жарким дыханием чужую кожу.       Но этого уже никогда не будет.