А кто тебе сказал, что я желаю быть спасенным?

      Паша просто вел машину. Несся куда-то в направлении Припяти так, что все лошадиные силы, находившиеся в несчастной конструкции, будь они настоящими лошадьми, непременно издохли бы. Не хотелось сейчас о чем-либо думать. Весь мир вновь начал как-то давить на парня. Ему казалось, что в его голове застряли осколки стекла. До жути странное ощущение. И еще страх. Он просто появился из ниоткуда. Такой вязкий и тягучий, как смола. Казалось, все вокруг было им пропитано. Он заползал внутрь, и от этого становилось как-то холодно, тоскливо. Чувствовалась какая-то дикая безысходность. Из-за нее хотелось вдруг сдаться, просто взять и опустить руки, во всех смыслах. А дальше будь, что будет. Даже если машина сейчас улетит в кювет. Значит, будет так.       Вот только Паша старался одернуть себя от этих мыслей. Он не должен думать о плохом, желательно, не только сейчас, но и в принципе.       Но если все полетит под откос, и я умру, то погибну только на твоих руках.       Хотя даже если бы Вершинин и захотел бы умереть прямо здесь, на этом самом месте, он не смог бы, потому что все тело, словно током, прошибало какое-то исступленное бешенство, текущее в венах. Что-то внутри гулко стучало, размашисто ударяясь о ребра, только сильнее подстрекая парня продолжать путь.       Небо уже окончательно посветлело, хоть и сразу после рассвета набежали пушистые серые тучи, затянув весь небосвод, толком и не дав солнцу посиять. Они, конечно, выглядели очень легко и свободно, точно должны были навеять хорошие мысли, но обстановка все равно нагнеталась. Хотя, возможно, это было и не из-за погоды.       Паша слегка сбавил скорость — сейчас ведь на соседнем сидении никто не истекал кровью, и некуда было нестись, сломя голову. Стало ощущаться даже какое-то спокойствие и умиротворение, хотя волнение и страх все еще оставались. Вершинин наконец начал более или менее здраво мыслить и резонно отметил, что, если он разобьется на такой скорости, то уже в любом случае никому не поможет.       За окнами мелькал без конца однообразный пейзаж: лес, лес, лес… А нет, погодите-ка, вот еще лес. О, а вот тут вот лес. Ого, а здесь настоящий лес, ух ты. Ой, вы только взгляните, это же лес! Ну и, конечно, как же мы могли забыть про то, что там был еще и лес. В общем, весело там все было. Ярко, разнообразненько так…       Путь казался скучнее, чем когда-либо. Ехать было не так уж и долго, но нестись в одиночестве в пустой, далеко не новой машине, которая, пес знает, как не разваливалась на ходу, пока вокруг был слышен лишь шум двигателя и шуршание шин по давно потрескавшемуся старому асфальту, который, казалось, еще динозавров видел, а за окном были только серые тучи и, конечно же, полюбившийся нам лес, было чертовски утомительно. Но Паша справлялся. Его душу грела мысль, что он столько прошел, столько совершил, чтобы, черт возьми, все это закончилось. И до пересечения финишной прямой осталось так мало вытерпеть, что он просто не может сейчас сдаваться. Вершинин, конечно, мог бы и сейчас все завершить, забыть об этом приключении, как о страшном сне, но какое-то подсознательно желание так не поступать оказалось сильнее. Пашиной целью было вернуть все на свои места, сделать так, как должно быть. И Костенко был тем, что тоже должно было занять свое место. В целом, он был бесспорно жив, и этого, казалось бы, достаточно, однако Паше этого было мало. Потому что Сергей — единственное подлинное и родное, что у него осталось. У Вершинина были друзья — но они не были теми. У него был мир, в котором все и началось — но юноша не был до конца уверен, что и эта реальность та же. А посему, он считал своим долгом сохранить эту необходимую частичку истины, того, настоящего мира, которой являлся Костенко.       Во всяком случае, Паша аргументировал свой поступок именно так, словно все еще пытался бороться со своими мыслями. Хотя отчасти и знал, что это не до конца имеет именно такие предпосылки.       Наконец, из-за поворота дороги показался просвет среди уже до тошноты привычных деревьев, и лес стал понемногу редеть. Вершинин сразу узнал место, к которому приближался — атомная станция. Казалось, вся ее сущность буквально въелась в подкорку головного мозга юноши. Словно бы он не просто бывал здесь, а родился и умер тут, прожив полноценную жизнь. Какую-то прошлую жизнь. И только сейчас начал воссоздавать ее в памяти, вылавливая обрывочные воспоминания, тщетно пытаясь восстановить полную картину.       И это получалось довольно плохо.       Оставались неизменными только эта протертая памятью до дыр станция. И Костенко.       Паше казалось, что ни в одной реальности, ни после одной амнезии, ни после чего бы то ни было, он вовек не забудет именно их.       Вершинин вернулся мыслями в реальность. Хотелось уйти из нее, и желательно, больше не возвращаться, но нельзя.       Из-за деревьев уже четко стали видны трубы и массивные здания заброшенной станции. Юноша внимательно всматривался в их очертания, будто видел их в последний раз и старался запомнить каждую деталь.       Он заглушил мотор, не доезжая до окончания кромки леса метров ста так, что, если бы ему надо было бы дойти до, непосредственно, станции, это заняло бы порядочное количество времени. Она вот вроде кажется такой большой, близкой, а как пойдешь к ней, так чудится, будешь идти вечность. Но шествовать туда Вершинину, к счастью, не было за надобностью. Он вылез из машины, беря с заднего сидения перемещающий прибор, мирно покоящийся в его родной сумке.       Вот только парня ожидал не шибко приятный сюрприз: механизм еще не был полностью заряжен после последнего путешествия во времени. Паша запрокинул голову назад, прикрывая глаза, и раздраженно вздохнул, облокачиваясь спиной на кузов машины. Ждать он не хотел. Точнее, не мог. Конечно, весь сотворенный им хаос никуда не денется, но ожидание само по себе чертовски утомительно, оно буквально съедало Вершинина изнутри, как полчища термитов. А сейчас еще и с каждой минутой в голову вваливаются новые мысли, настолько тяжелые, что, кажется, будто они налиты свинцом. Это было нестерпимо тяжело и больно, потому что каждая из этих чертовых мыслей тесно переплеталась с другими, как близ растущие деревья корнями, образуя тугой узел, который разливался в сознании ощущением вины, подстрекаемой страхом, коий, естественно, никуда не исчезал. И с каждой минутой, прожитой в этом томительном ожидании, бездействии, становилось лишь страшнее, казалось, что ты застрял в болоте, и теперь оно тебя затягивает, а ты лишь можешь осознавать, что умрешь медленно и мучительно, но поделать с этим ничего уже нельзя.       Вершинин устало потер переносицу двумя пальцами и поморщился, обнаружив, что на ней красуется довольно глубокий порез, бог весть, от чего — вероятно, травмировавшись, юноша этого даже не заметил. Он не мог бездействовать и чувствовал, что нужно что-то предпринять, хотя бы попытаться. Паша почти безнадежно взглянул на прибор, который все еще сжимал в руках и, особо ни на что не надеясь, нажал на кнопку.       Однако на удивление механизм гулко затрещал, тяжелее, чем обычно, пару раз мерзко взвизгнул, как это делают приборы, засекающие какую-либо электромагнитную аномалию, и заработал. Вершинина вновь на несколько мгновений будто приподняло над землей, закрутило, завертело, и вот он стоит в ночи на том же месте, где и был, но, очевидно, в другом времени. Станция вдалеке явно функционировала, кое-где на ней мерцали огни фонарей. Однако в том месте, где стоял юноша было дьявольски темно, хоть глаз выколи, а посему первые минуты пол он просто стоял, вглядываясь во мрак, пока глаза не привыкли.       Паша не имел ни малейшего представления о том, который сейчас час, поэтому в него надежду на то, что ничего еще толком не случилось, вселяла только целостность станции. Парень осмотрел территорию и выбрал себе более или менее удобное место для обзора, но чтобы его при этом не было видно, и стал ждать.       Сколько времени прошло он опять же таки не знал, но вот где-то вдалеке за поворотом дороги послышался негромкий шум, тихие переговоры. Вершинин не без труда различил фигуры «горе-спасателей мира сего», а именно «прошлого» себя, Костенко и своих друзей, хотя он изначально знал, что там именно они. А дальше происходило все то, что Паша уже проходил, вот только со стороны все их действия выглядели по-детски нелепо и даже как-то глупо, бессмысленно. Всё это показалось ему известным настолько, что, чудилось, эти воспоминания затерты до дыр. Перешептывания, указания Костенко подросткам, их нетерпеливое ожидание за зарослями, и далее, далее, далее…       Юноша напрягся, готовясь к чем-то важному, только когда на дороге показались уже знакомые две черных машины, из который спустя буквально несколько секунд начали раздаваться выстрелы, порой звонко лязгая о кузов автомобиля, за которым уже успели укрыться жертвы этого обстрела. Визг тормозов, громкое шуршание колес по дороге, машины остановились, их двери распахнулись настежь чуть ли не раньше остановки, и оттуда оперативно выскользнули несколько людей, безжалостно стрелявших в транспорт, безуспешно стараясь попасть в прячущихся за ним людей, пригибаясь к земле, чтобы их ненароком не зацепила вражеская пуля.       Вершинин выудил из-за пазухи пистолет, один из всех имевшихся, резонно прихваченный перед отъездом. Парень крепко сжал рукоять, выжидая нужного момента, хотя прямо сейчас ему хотелось просто из ниоткуда ворваться во все это месиво и сотворить очередной хаос, как он умеет. Несмотря на свои желания, Паша понимал, что нельзя, а потому терпеливо ждал, крепче сжимая пальцы до побеления костяшек.       Юношу самого поразило, какая ярость проснулась в нем, когда он приметил человека, направляющего пистолет в сторону Костенко, крадучись передвигающегося к машине с, так скажем, ворованным оружием. Вершинин не знал, с чего бы в нем такая злость, но ему собственные догадки не шибко-то нравились. В любом случае, сейчас было не до них. Он вскинул пистолет, особо не зная, куда ему стрелять: перед ним все-таки человек, и убивать его Паша не хотел. Обезвредить — да, но не убить. А выстрелить в руку — слишком большой шанс промахнуться. К сомнениям примешивались путающиеся мысли, сознание словно заволакивалось туманом, и было ощущение какого-то сна, как будто все, что сейчас происходит не реально. И после всего ты проснешься, и все будет хорошо. Во сне всегда есть шанс все исправить.       Только это не сон.       Парень выстрелил. Как-то бездумно, наугад, как двоечник на экзамене, выбирающий наотмашь ответ из предложенных. Удача это была или нет, но он попал. КГБшник, резко опустил оружие, сгибаясь от острой боли и хватаясь за кровоточащее плечо. Ему не хватило буквально доли секунды, чтобы пустить пулю. Зато этого времени было достаточно Костенко, чтобы избежать ранения. В суматохе никто не стал разбираться, откуда был произведен выстрел. Никто и подумать не мог, что где-то неподалеку прячется еще один зашуганный парень, который до смерти хочет убраться отсюда, потому что все, что нужно было, он уже сделал. Паша устал от этого всего. Он сел прямо на землю, не глядя больше на все происходящее, и опустил голову на руки, стараясь не думать, что будет дальше.       Опомнился юноша только тогда, когда вокруг стало подозрительно тихо, настолько, что, казалось, эта тишина свинцовой тяжестью давит на уши. Он выглянул из своего убежища. Одна из служебных машин уже, очевидно, уехала, видимо, увозя раненных или даже мертвых — Вершинин не знал, погиб ли кто-то в перестрелке. Во вторую же служащие затаскивали Пашу и Костенко, обезвреженных собой же, все это время лежавших на холодной земле. Глухо загудел двигатель автомобиля, заглушая негромкие разговоры КГБшников, которые явно были недовольны результатом произошедшего. Минуты через пол уехала и эта машина, стало совсем пусто.       И только сейчас парень вдруг понял, что он просчитался. Ведь Вершинин переместился в довольно поздний час, значит, скоро взорвется станция, а до перемещения назад еще часа три, не меньше.       От этой мысли у него внутри что-то вновь похолодело. Юноша быстро поднялся на ноги, убирая пистолет обратно за пазуху и вскидывая сумку с перемещающим прибором на свое плечо. Он спустился к дороге и решительно направился по ней в сторону леса, туда, где в настоящем была им оставлена машина. Но ждать, пока его выкинет обратно парень не собирался. Это было бы глупо, потому что, если станция взорвется до его перемещения, это может быть чревато последствиями.       Паша все шел и шел по до боли знакомому ему лесу. Он, кажется совсем не изменился, только в настоящем он выглядел более густым и разросшимся. Да и дорога сейчас была не такой затхлой, асфальт еще не успел растрескаться. Но сколько бы Вершинин не шел, ему казалось, будто он не движется с места. А потом вдруг послышался гулкий ревущий как дикий зверь грохот, однако он звучал довольно отдаленно, значит, юноша все же успел отойти на порядочное расстояние. Паша обернулся: где-то вдали в небе багровело огненное марево. Через верхушки деревьев можно было лишь частично увидеть клубы желтоватого дыма и пыли. У парня упало сердце. Что будет, если…       Но никаких «если» не произошло. В сумке, перекинутой через плечо вновь застрекотал прибор, глухо потрескивая. Вершинин оторвался от созерцания далекого от него взрыва и достал механизм, изумленно глядя на него. Было еще рано для обратного перемещения, прошел от силы час-два. Однако вновь какое-то парящее чувство, и вот юноша вновь стоит на дороге, вот только небо уже не темное, переливающееся оттенками красного, а серебристо серое от легких дождевых туч, лес вновь выглядит более заросшим, а дорога пыльной и брошенной. Паша не знал, что там управляет его участью Бог, Судьба, Фортуна или черт знает, что еще, да пусть даже сама Зона, но сейчас он был благодарен этому «чему-то». Хотя, разумное объяснение все же нашел: в прошлое он переместился с не до конца заряженным прибором, следовательно, тот факт, что его выбросил назад раньше был вполне логичен.       Парень поежился — заметно похолодало, хотя был самый разгар дня — и, желая убраться от станции подальше, со вздохом направился обратно, ведь он довольно далеко ушел от того места, где оставил машину. Еще около получаса молодой человек потратил на путь к автомобилю и, достигнув наконец своей цели, устало плюхнулся в кресло, откидываясь всем телом на его спинку. Ужасно хотелось спать. Но еще больше хотелось, наконец, убраться отсюда и не возвращаться никогда.       Заставив себя собрать все оставшиеся силы, Паша завел машину и, развернувшись, поехал по уже знакомой ему дороге, слушая приятное шуршание шин по старому асфальту, которое вселяло надежду, что скоро все закончится. И вот тогда парень понял одно.       Он понятия не имеет, где ему теперь искать Костенко.       Ведь, раз его не ранили, то и в больницу никто не ездил, а поскольку главная задача была выполнена, мужчина мог уехать куда угодно, независимо от подростков, с ними или без. И сейчас был более вероятен второй вариант.