Память

Как-то утреннее спокойствие прерывается раньше положенного. И приятнее. Вместо перезвона будильника, этого трескучего и порядком поднадоевшего переката аккордов Хельга слышит смех Арнольда. Едва сдерживаемый, громкий и приятный сердцу. Она даже не хмурится, перекатываясь по кровати, но шаловливо толкает его в бок. — Ох, я всё-таки тебя разбудил, — произносит он сокрушенно, но его заспанно-весёлое лицо так и добавляет: «Мне нужно было этим поделиться. Могло разорвать, честное слово!» — Если ты о сотрясениях двух мамонтов, хотя я полагала, что твоей тушки, то нет, наша кровать вовсе не сместилась на три десятка дюймов. Едкий комментарий он почти упускает, все ещё увлечённый своей мыслью. С долей вины, ещё не сошедшей от него, Арнольд целует Хельгу в висок, задирая простынь своим движением, продолжает, не давая Хельге перенять первенство. — Когда-то мне приснился сон, который меня напугал. Однако теперь я воспринимаю его как знак. Девушка подавляет было взметнувшееся возмущение, проявляя заинтересованность. Не снятая на ночь резинка позволяет хвосту повиснуть над плечом, и Шотмен почти заново накрывает истерика. Обуздав порыв, он выдаёт мечтательную улыбку. Хельгу это присмиряет совершенно, почти гвоздит к матрасу. Беспокойно только сердце, перегоняющее кровь от тела к щекам и шее. Тёплое томление согревает и расплавляет наружность девушки. Она становится мягче мягкого, не способная прикрыть всю свою слабость перед мужем. — В самом деле сна было два. В одном из них мы с тобой поженились, гурьба непослушных детей, и ты вся неприступная, пока вдруг не сказала о любви. А во втором я попадал к Арни, и там ты — нежная и открытая, какой я тебя не знал. Меня тогда пугала сама возможность, что Хельга Патаки может быть какой-то другой. Я в это верил, но когда сталкиваешься — оно ведь все иное, — Арнольд закусывает улыбку и замолкает над тем, как с детской полнотой чувств Хельга замирает, вся на него, и ни о чем больше. Она молчит и не решается что-то вставить. Откровение сродни воскресному, когда любой миг — и все волшебство исчезает. Арнольд сам открывает рот, выводя рассказ по логической нити, и это до невозможного верно и истинно. — Сегодня я видел, как несколько старых запомнившихся снов стали единым целым. И от осознания, что реальность другая, что вот ты передо мной. Я именно с тобой, наконец, сумевшей открыть правду и принять себя, я понял, как глупо было бояться. — Арнольд… Ты — чертов… — снова смех, неизменная, давай же, скажешь, что придурок, подожжешь огонь, и по-накатанной, ностальгия вдруг охватит. Но нет: — Невозможный. Нет таких. Она вдруг путается в собственном дыхании, а лицо в ладонях. Преисполненная эмоциями, что вот способны проскочить через волосы и откинуть напрочь с них резинку. — Ещё я подумал, что где-то должен существовать сходящий от тебя без ума Арнольд Шотмен. И Хельга Патаки, не имеющая о нем понятия. — Ты это о чем? — Хельга отрывает взгляд, и смотрит на него, все ещё поражённая. — Это было бы справедливо. — Так много счастья для одного меня во всех реальностях. Где же будет баланс? — В этой вселенной, если кто и визжит от восторга, от своей судьбы, так это я, — девушка тоже елозит, и кровать придётся заново стелить. Но это такие мелочи. Это утро беспокойное, растревоженное эмоциями. Сегодня не до сна и того, чтобы млеть. Разговоры вдруг врываются, и обнажение мыслей верное, не причиняющее дискомфорта. Арнольд заново любуется Хельгой.