Сосед
18 января 2018 г., 17:56
Тоскливо, зябло, хмуро, мерзко — такие эпитеты приходили на ум, если бы сказали, что нужно описать этот день. Вообще, для Ивана он казался ещё хуже, чем на самом деле. На улице прохладно, гололёд, да ещё и дождь. Это было просто самым отвратительным сочетанием, что вообще возможно придумать.
Поэтому на Ваньку накатила хандра. Всё казалось таким ненужным, незначительным. Так всегда бывает в подобные дни.
Что сказать до ваниного соседа, Гил преспокойно занимался уборкой на втором этаже. Не разделял он хандру Брагинского. Возможно, когда-то давно, когда он только приехал и с непривычки к русской погоде был слегка озадачен и опечален… Вообще и причин печалиться у него тогда было больше. Сейчас Гил уже привык к странным подаркам здешнего климата и просто перестал обращать на такие вещи внимание. Даже если бы пруссак и хотел бы грустить, а он, конечно же, не хочет, то у него слишком много дел для таких пустяков. Это у Вани сейчас отпуск, а у Гила — уборка.
Несмотря на соседство, Байлшмидт и Брагинский не были друзьями или вроде того. Гил, конечно, помогал Ивану в девяностые, ибо если он бы не помогал — оба потонули бы. Пруссак и сам не мог понять, почему после развала никуда не ушёл, но любил утешать себя тем, что не пустили бы (пускай он даже не пытался). Возможно, где-то в душе Гил всё-таки был благодарен Ване за спасение, но это чувство заглушала гордость, обида от проигрыша и боль старых ран. Все обожглись в эту войну, всем досталось, никого не обделили. Нынче войну вспоминали только в трёх случаях: угрожая, взывая к здравому смыслу и на вечерах памяти. Все эти случаи Байлшмидту не нравились, и он предпочёл бы вообще войну не вспоминать. Да и не вспоминает он. Напомнить-то некому.
Иван никогда не унижал Гилберта, не пытался удавить, напоминая о проигрыше. Он не был змеёй, ему и самому была нежеланна эта тема, а уж портить Гилу жизнь воспоминаниями о своём «превосходстве» он тем более не хотел.
Иван не был в каких-то отношениях с Байлшмидтом, из-за этого ему была непонятна воля пруссака остаться. Будь сам Иван на месте своего соседа — непременно свалил куда-нибудь. К брату или попытаться получить независимость, но точно не сидеть с «княжеским задом».
Гилберт же ненавидел этого русского. До скрежета зубов ненавидел. А теперь готов спокойно пить чай с ним на кухне, убираться в его доме. Это было странно для Ивана, это было странно для его сестёр, это было странно для братьев Байлшмидта. Это было странно для всего мира, но никто ничего не говорил.
Иван был рад тому, что он, по крайней мере, не один. Ему хватало присутствия хоть кого-то живого рядом, а то он утопился бы давно. А Гилберт был и рад, и не рад. Он был рад тому, что он жив, был рад тому, что есть крыша над головой, тому, что никто не достаёт. Не рада была лишь гордость.
Из-за неё он и не собирался общаться со своим соседом. Да, они перекидывались иногда парой фраз, но в основном Иван сидел в своём кабинете, а Гилберт занимался всякими вещами.
Возможно, будь он довоенным Байлшмидтом, то непременно бы затеял драку с Брагинским. Несомненно получил, но лишь харкался бы кровью в лицо своего противника. В то время он уже не смог бы стать Ивану достойным противником, но, возможно, помял бы его. Сейчас у пруссака нет ни физических, ни моральных сил на открытое противостояние русскому. Всё слишком изменилось, чтобы он вообще хотел теперь драки хоть с кем-то.
Из прошлой жизни он помнил лишь суд, боль и разочарование. Такие воспоминания ему не нравились, так что он не вспоминал этот её отрезок. Он вспоминал славные деньки, когда они с братом были вместе, когда он надирал жопу другому брату. Это было весело. Гил любит веселье.
Из новой жизни он вспоминал Наташу, которая первая приняла его в коллектив. Как ни странно, те, кто должны были быть первыми в очереди на плевки в лицо, и помогали Байлшмидту. Это было даже смешно. Но Гилу тогда было слишком плохо, чтобы зайтись в припадке истерического смеха.
Гилберт питал исключительно тёплые чувства к сёстрам Ивана. Они обе были на удивление дружелюбны. Каждая, конечно, по-своему, но это не отменяет их заслуг. Наташа даже почти стала пруссаку другом, но сейчас он не думает, что это была её цель. Сначала она, скорее всего, просто хотела узнать, насколько он опасен, а после ей просто было скучно с остальными, и она проводила время с Гилом. Даже если так, то он всё равно благодарен ей.
Иван потянулся. Вставать с дивана было неохота. Да и идти было некуда. Если только поехать в питерскую квартиру, но какой в этом смысл — он может и здесь напиться до беспамятства. Или в окружении золота, душ поэтов и пьяной молодёжи лучше пьётся?
Русский услышал грохот со второго этажа. Он на мгновение подумал, что, наверное, неплохо было бы убедится, что его сосед жив и его не придавило какой-нибудь антикварной безделушкой, но он вспомнил, что это Гил и что он тот ещё таракан, так что волноваться не о чем. Поэтому Ванька пошёл проверить, цела ли эта самая антикварная безделушка.
Оказалось, что Гилберт решил протереть вещи на шкафу, но, поскольку своего роста ему не хватало, ближайшая табуретка была сломана, а подольше подумать над проблемой не было в правилах Байлшмидта, то он решил просто стряхнуть эти вещи с шкафа, а потом обратно их закинуть. Иван был удивлён душевной простотой своего соседа и просто стоял в дверях, пока тот самый сосед с присвистыванием протирал старые папки и архивные документы.
Иван кашлянул в кулак. Гил наконец-то обратил на него внимание.
— Что-то я не помню, чтобы ты когда-то пытался протирать на шкафах, — заметил Ваня.
— Да вот, знаешь, решил, что пора бы начать и на шкафах протирать, — беззаботно ответил Байлшмидт и продолжил протирать папки. — Не подскажешь, что у тебя делают архивные документы времён холодной войны? Или это копии?
— Ну, во-первых, даже мне никто не доверил бы оригиналы, а во-вторых, не твоё дело: копии это, оригиналы; архивные, не архивные. Кто вообще просил тебя туда лезть? Не хватило ума понять, что, раз я закинул это туда, где тебе было не достать, тебе это видеть и не обязательно? — раздражённо заметил Брагинский.
— Да что я там могу увидеть? Проект суперсолдат? Встречу с инопланетянами? — сощурив глаза, саркастически спросил Гил. — Да вы кроме космоса и ядерного оружия ничем таким и не занимались! А даже если и занимались, то, почему, чёрт тебя дери, мне нельзя об этом узнать?
— Гражданским нельзя и тебе нельзя. На этом разговор окончен, — Иван выхватил из рук Байлшмидта папки и унёс их с собой.
— Да твою мать! — пруссак всплеснул руками от возмущения.
Он хотел было кинуть вдогонку какие-нибудь пакости, но решил, что русского этим всё равно не пронять. Он же не какой-нибудь англичанин, который на пике ссоры готов на любое, даже самое необидное оскорбление отправить тебя к праотцам.
Гил вдохнул. Он решил, что думать об этом пустяке глупо, потому что Иван слишком ревностно охраняет все свои государственные тайны, какими бы они ни были. Придя к этому, пруссак решил, что он всё равно может продолжить уборку комнаты. Обернувшись, он заметил на полу листок бумаги. Гил подошёл к загадочному объекту. Где-то в глубине сознания проскользнула мысль, что, возможно не стоит это трогать и нужно просто подойти к Брагинскому и сделать саркастическое замечание. Но это Гилберт Байлшмидт.
Гил подобрал листок бумаги. Оказалось, что это приглашение на очередную посиделку в доме Америки. Россию там не любят, но чисто из вежливости и из-за тирады Канады постоянно приглашают. И Иван является. Потому что Иван Брагинский обожает смотреть, как им неловко, обожает говорить пугающие вещи с милой улыбкой на лице, а потом смотреть, как кто-нибудь из этих олухов чуть ли не давится своими напитками. В общем, приходит он туда из вредности, а не потому, что ему там нравится. Не любит он ни европейских соседей, ни уж тем более самого хозяина посиделок. Просто любит он поднасрать да потом это Гилу сливает.
Ну, а что? Поговорить не с кем, так хоть можно посмеяться со своим соседом. А Гилберт и не против, ему нравятся истории Брагинского. Он даже поддерживает такие вещи. Сам бы всё отдал, лишь бы посмотреть на лица этих неженок, когда Россия начинает рассказывать, как людей потрошил.
Пруссак покрутил бумажку в руках. Странно, что она не где-нибудь у Ивана в столе или он не носит её с собой. Неужто решил не идти? Так последняя встреча же была почти год назад. Или ему просто надоели эти рожи на политических слётах? Немудрено, каждые три месяца этих петухов видеть. Тут не то что устанешь — свихнёшься. Но Гил не помнил, чтобы Ваня высказывал недовольство. Он всегда приносил только весёлые истории. Например, как Артур чуть все волосы Франциску не выдрал во время очередного конфликта. Или как Альфред подрисовал усы спящему Италии, а тот потом весь день не мог понять, почему все так смотрят.
Весёлые истории, но пруссак всё равно никогда в жизни не сунулся бы на такие мероприятия. Политика и прочие скучные вещи, связанные с ней, не были его любимыми делами. Он любил тактику, бои и зрелища, поэтому никогда особо не лез в это болото, оставляя эти заботы сначала правителям, потом брату, а теперь ему и не надо ничего делать. Многие говорили, что такая позиция в корне неверна, но Байлшмидту всегда было плевать на мнение других.
Гил решил пойти, найти Брагинского и спросить, почему эта бумажка лежала на шкафу. Искать Ивана пришлось недолго. Если он не в кабинете и не в зале, то точно на кухне, что, на самом деле, не предвещает ничего хорошего. Худшие подозрения пруссака подтвердились, и русский действительно сидел за столом и медленно глушил водку.
— Слышь, медведь, у тебя явные проблемы с проведением своего досуга за чем-то полезным. Ты либо работаешь, либо бухаешь — это не очень здоровый образ жизни, — заметил Гил.
Брагинский наливал новую рюмку водки.
— Тебе бы учить меня, — Иван залпом осушил стопку и занюхнул рукавом свитера. — Что ты ко мне пристал? Своих дел нет? У тебя же там уборка и всё такое. Если ты про документы, то сразу вали туда, откуда прибыл, — равнодушно произнёс русский.
— Да вот, решил приглашение на пиздопляску отдать, а то ты, похоже, обронил, — пропуская мимо ушей почти всё предложение, сказал пруссак.
— Не обронил, у меня сегодня другие планы, и я уже начал их осуществлять. Поэтому не мешай мне культурно отдыхать, морда.
Повисла тишина, разбавляемая только позвякиванием горлышка бутылки о рюмку.
— Эм, серьёзно? — Гил пытался найти подвох, но в ответ ему была тишина. — О, да ладно тебе. Не игнорируй меня, Брагинский.
— А то что? — без интереса спросил у воздуха Иван.
Гилберт, поняв, что услышан здесь он не будет, оставил приглашение и отправился продолжать заниматься уборкой.
Россия посмотрел на листок. Не хотел он куда-то идти, тошно ему было. Давно так тошно не было, а эта морда ещё и накаляет. Иван потянулся за приглашением, взял в руки, покрутил. Подумал. Рвалась душа к этим валенкам, но хандра всё равно не отступала. Шальная мысль сообщила, что, может, если он испортит гостям настроение, то его настроение улучшится, но Ваня пока отложил эту мысль. В конце-концов, у него ещё есть некоторое время. Он может ещё передумать.
