Письма на стекле

«— Брат, а демоны существуют? Как думаешь? — Существуют. Они всегда пытаются совратить человека. — Нет, не такие демоны. А те, что человечнее самих людей и милосерднее самих ангелов. — Не знаю точно, но если мне предстоит стать демоном, то я буду защищать и оберегать тебя, где бы ты ни был.»       Это последнее изречение брата перед смертью. Мне было только четыре года, а мой мир уже стал рушится. Я потерял всё, что имел: семью, лучшего друга, родительский дом, нормальное детство. Смерть родителей я переживал не так сильно, ибо практически был не знаком с ними. Автоавария забрала их жизни ещё до того, как я стал хоть как-то осознавать происходящее в мире. И то со своим детским сюрреализмом я ещё не мог постичь вопроса, касающегося смерти, в её проявлении вечного сна, коим она мне и казалась тогда. А вот утрату брата я переживал тяжело. Не отходил от тела, отказывался принимать реальность и верить, что во всем нашем мире я один, устраивал истерику, да и просто мешал людям в белых халатах выполнять свою работу. Когда его забрали, я, наконец, осознал: всё, чем я так дорожил, что любил больше собственной жизни, — было лишь временной иллюзией, детской мечтой о счастье.       После инцидента моя судьба закрутилась как колесо. Меня вывезли из страны. До сих пор задаюсь вопросом: «Зачем это вообще было нужно»? Я попал в интернат и в восторге от этого не был, как и кто-либо другой. Было известно, что нет лучшей жизни, чем та, что существует внутри семейного круга, однако, понимая это, я не собирался менять своё прошлое на новую семью. Нет, ни за что! Я стал ассоциальным, мне казалось пережить сложившуюся ситуацию так будет легче. Заводить друзей не было нужным, да и желания, как такового, не проявлялось. Это лишнее. Порой было одиноко, до такой степени, что готов был на стенку лезть. Однако я старался не переходить черту, разделившую мир на меня и других людей. Не хотел никаких связей ни в настоящем, ни в будущем. Прошлого вполне хватило. Себастьян Аристархович говорил, что такие люди, подобные мне, хватающиеся за прошлое и отвергающие любое предрешение будущего, очень часто заканчивают жизнь в одиночестве, а может и вообще не доживают до определённого момента времени, когда человек, будучи зрелым и полностью дееспособным, начинает задумываться о смерти.       Находится в окружении людей, позволять им опутывать деятельность моего мозгового процессора своими устоявшимися предрассудками не в моих правилах. Вот я и решил, что не буду никого слушать, буду сторониться всех.       И сейчас я сижу один в комнате, пустой и ужасно тихой, а в это время другие дети резвятся во дворе. Даже если б я не сдержался, если б решился всё же присоединиться к их беспечности и полному отрешению от реальной жизни, вряд ли бы меня приняли, такого странного, местами отрешённого, вечно с кислым выражением на лице. В мире не существует совершенства и совершенных людей, и я это хорошо понимаю в отличие от них. Хоть это и избитая фраза, но это правда. Само собой, серые идиоты будут вечно пытаться достичь его. Но! Стоит задуматься: «А есть ли в этом совершенстве смысл?» После совершенства нет ничего: нет места для таланта и мудрости. Я считаю, совершенство есть отчаяние. И единственный выход из этой ситуации — нарисованные миры, картины, развешанные по всем стенам здания интерната. Мне нравится искусство, будь то музыка или что-то изображённое на холсте девственно-белой бумаги. Когда разглядываю любительские арты или картины известных художников, надеваю наушники и слушаю классику или просто музыку под настроение, обычно это что-то связанное с дождём, — я забываюсь, и уже ничего не важно, просто хочется стать частью чего-то несущественного, не имеющего ничего общего с людьми. Это успокаивает одинокое сердце. Хочется не быть отчасти реальным куском углеродной плоти. Чем-то большим, духом или состоянием. Реальность угнетает, но на то она и реальность, что открывает правду, то что скрыто за маской иллюзорного мира. И лишь искусство вносит в эту жизнь чуточку несущественного волшебства, и жизнь снова пахнет каким-то смыслом, чувствуется какая-то энергетика, в моём сердце появляется какое-то тёплое чувство, и становится фиолетово.       «А с тобою такое случалось, брат?» — вывожу пальцем фразу на запотевшем от постоянного дождя окне. В Лондоне настоящее изобилие дождей. Практически постоянно над городом висят тяжёлые тучи, и я надеюсь, когда-нибудь они не выдержат своей массы и обрушатся на землю, открывая вид на дорогое сердцу согревающее солнышко. Так хочу домой. Но туда не попасть, остаётся только отвернуться от окна и смотреть в пустой тёмный проход, выводящий в длинный мрачный коридор.       — Не понимаю, зачем я тут. Это же глупо! — кричу я изо всех сил, чтобы все это услышали.       — Глупо. — доносится эхо до моего уха, и слышится противный слуху скрип за спиной. Мигом вскакиваю с постели, но, запутавшись в тёплом одеяле, с грохотом падаю на пол.       — Айщ, больно! — Я потираю ушибленный локоть, в ту же минуту по комнате пролетает лёгкий хохот. Смотрю на окно, именно оттуда доносился звук, на стекле криво выведено подсыхающее «Да». От неожиданности я пугаюсь ещё сильнее и, спотыкаясь почти на каждом шагу, пытаюсь сбежать от своих страхов, до меня продолжает доноситься чей-то смех. В коридоре сталкиваюсь с няньками, беспечно болтающими между собой. Хватаю пухлую тётку за опухшую руку и тяну в комнату. Она отрывается от интересного обсуждения чей-то личной жизни и раздражённо шлёпает за мной. Я тычу ей в окно, тётка что-то недовольно бурчит, а затем просто укладывает меня в кровать, после чего растворяется в темноте коридора. Накрываюсь одеялом с головой и пытаюсь утонуть в жёсткости матраса.       — Мне страшно. Как же я хочу, чтобы брат был сейчас со мной, хоть на один момент, — на окне уже новая свежая надпись «Хорошо». Тучи начали рассасываться, давая проход первым лучам солнца, которое вскоре само уже полностью смотрело в моё окно, как бы улыбаясь. В голове что-то больно щёлкнуло. — Братик? — «Да» снова выведено на стекле. — Это ты? Но как? Разве это возможно? — надпись никуда не исчезала, ну, может быть, немного таяла, пытаясь продержаться на стекле как можно дольше. — Я рад, что ты здесь. Думал, что больше никогда не смогу пообщаться с тобой. Как же ты долго, я ужасно скучал. — я натягиваю улыбку, но слёзы прорываются сквозь фальшивую маску, вырываясь наружу, расплываясь по лицу, которое я стыдливо закрываю ладонями. От окна снова доносится неровный скрип, появляется слово «Тоже» и улыбчивый смайлик. Я вновь улыбаюсь, пока в комнату не врываются нарушители спокойствия.       — Вы только посмотрите, он плачет как девчонка! Рёва-корова! — ребята тычут в меня пальцами и хохочут, хватаясь за животы, а я стараюсь не обращать на них внимания. Они этого не стоят!

***

      Следующее утро меня встретило неожиданными солнечными объятиями, радость от которых в один миг воспылала, а в другой тут же потухла, и причина этого была довольно проста — дети.       Ребята уже проснулись и начали галдеть, и, конечно, меня это люто раздражало. В комнату ввалилась та самая пухлая нянька, которую я привёл сюда вчера. Она начинает помогать нам с одеждой, не забывая высказать своё недовольство и вспоминая то проклятое время, когда она выбрала идти в няньки, отказавшись от ранней свадьбы, а после ведёт нашу группу разбираться с глупой устоявшейся рутиной. Почему бы им не дать нам делать то, чего хотим мы, а не уставы интерната?       Сопоставимо графику мы скоро очутились в спортивном зале. Нельзя было не заметить творящийся здесь хаос, большую часть пространства занимала новая аббревиатура: несколько козлов, пара десятков обручей, скакалок, упаковки с мечами, а также гантели, гири и многое другое, о чём рассказывать не имеет смысла. Среди всей этой суматохи мы так же заметили выползающего откуда-то Дмитрия Ивановича, нашего физрука, хотя его больше знали как человека весёлого и немного помешанного на своём предмете, а так же истинного ЗОЖника и ценителя природной красоты. И я уважаю этого человека больше, чем кого-либо в интернате.       Дождавшись другие группы, мы, наконец, перешли к утренним процедурам.       Час зарядки заканчивался, и после этого няньки провожали группы в столовую. «Есть то, что дают, подтереть сопли кулаком и не жаловаться» — вот девиз кухни. Здоровая жизнь заключается в первую очередь в здоровом питании. Вот только это здоровое питание у меня уже в печёнке. Думаю, никому не понравится, если его насильно будут пичкать кашей. Что вчера, что сегодня, на подносах опять геркулес, рис или гречка, это уже на усмотрение руководителя группы, а так же чашка горячего какао с порванной, но не снятой плёнкой, что делает вид напитка особо сопливым или ещё хуже, если это возможно.       — Я у себя. Позовите, когда меню будет разнообразнее, — кинул я на ходу и скрылся за дверью. Никому и дела нет, я всего лишь пятнышко во Вселенной, которое даже не разглядеть, а уж услышать и вовсе нельзя. Вновь вхожу в пустую комнату, присаживаюсь на край кровати, внутри всё сжимается от волнения. Я смотрю с надеждой на окно, и оно будто приветствует меня.       — Брат, а ты в детстве был похож на меня? Я почти ничего не знаю о тебе! Мы так мало успели за время, отведённое нам. Да и наш разговор вчера прервали, — я прикрыл глаза на пару секунд и глубоко вздохнул. — Сегодня на завтрак опять была гадкая каша. Думаешь, они изменят меню? — всё то же «Да». — Да ты оптимист, брат!       — Эм… Я стучала, но ты, кажется, был занят. Нам пора музицировать. Если не пойдёшь со мной сейчас, то снова будешь наказан. — пропищала хрупкая девчушка с белёсыми убранными в два хвоста волосами, с необычайно большими зелёными глазами, которые подчас когда она была весела и беззаботна становились как весенняя листва, когда же её что-то беспокоило или кто-то вызывал её гнев, они становились как море во время шторма. Она была любимица преподавателей и часто пользовалась их доброжелательным расположением к себе, однако из-за своей двойственной натуры она никогда надолго не задерживалась у приёмных родителей.       — Так это всего лишь Лизка-подлизка! А я то думал, кто же решил попробовать мне угрожать. Скройся с глаз моих, чудище! — она зло взглянула на мою скорченую рожицу и топнула ножкой. Ох, всех микробов передавила)))       — Наталья Павловна, Андрей обзывается! Его надо наказать! — кричала девочка, сложив руки перед грудью и ожидая справедливого выговора, по её мнению. А вот мне кажется, ситуация и так справедлива к ней. На крик Лизки в комнату вбежала находящаяся неподалёку Наталья Павловна, стройная брюнетка, лет сорока, в очках, заместитель директора по воспитательной работе. Высказав мне несколько слов, о том, что девочек не обижают, что вообще неправильно вызывать конфликты, что я должен быть более открыт с людьми, она поспешила увести девчонку с собой, напоследок указав мне отправиться в класс Себастьяна Аристарховича, преподавателя музыки и нашего всеобщего наставника и просветителя, а после найти время для разговора с директором.       — Я скоро вернусь, брат. Подожди ещё немного.       Я вбежал в музыкальный класс, захватывая всеобщее внимание, а также излюбленную гитару, начав издавать ею звуки. Себастьян Аристархович выхватил её из моих рук и вручил старую, много чего пережившую скрипку. Он говорит, что восторг появляется только тогда, когда инструмент и музыкант проходят через полное сплетение душ, и также утверждает, будто бы эта старушка и есть вторая половина моей души. А я подозреваю, что ему просто не нравится ничего, кроме классики. Я, конечно, тоже люблю её послушать, но не до фанатизма же! Я не Бетховен и не Бах, а просто мальчик по имени Андрей, который без гитарного соло спокойно жить не может. В итоге пришлось пару раз аккомпанировать пиано, после чего мне позволили покинуть музыкальный класс. Вспоминая слова Натальи Павловны, я нехотя поплёлся к директору, человеку занятому, но всегда находящему время на склейку корабликов, чья полная коллекция собрана в одном из стеллажей в приёмной у его кабинета, где я в данное время располагаюсь, осматриваясь и заодно выжидая лучшее время для проникновения.       Подхожу к массивной двери, стучусь своим маленьким кулачком и по ту сторону слышу грубый бас, приглашающий пройти внутрь. Зайдя, сразу натыкаюсь на пронзительный взгляд восседающего в кожаном кресле хозяина помещения, ну и всего здания заодно, наверное. Жестом руки он указал на небольшой стул напротив него. Однако заставить себя сделать и шагу от двери я не смог, почему-то в жилах застыл страх, не давая кровообращению нормально функционировать.       — Садись. — брякнул мужчина, вновь приглашая меня сесть, только уже сопровождая жесты словами. Я недоверчиво сделал пару шагов к креслу, немного постоял рядом, но в конце концов сел в него. Оганян Юрьевич начал просматривать какую-то недосягаемую до меня номенклатуру, а я решил продолжить зримую экскурсию по уже кабинету.       Я отметил для себя одну важную вещь, всё, что было в кабинете, по-своему нагоняло на меня жуть. И стены покрашенные сальфериновой краской и их убранство: яркие картины, состоящие сплошь из тёплых, я бы даже сказал горячих цветов; неизвестные мне карты, нужные, возможно, для поиска сокровищ, я бы хотел в это верить; различных размеров кинжалы; многочисленные грамоты, похвальные листы, лицензии, медали и прочие мелкие вещи, не считая, конечно, пары рогов и чучел птиц. Полы из красного дерева тоже заставляли меня задуматься о мистике, каком-нибудь боевике или фильме ужасов. Мебель была расставлена по всему кабинету, не было ни одного свободного угла, не считая пространства около дверного проёма. У стен напротив друг друга стоят два небольших диванчика, обшитые зелёной ажурной тканью, по углам расставлены застеклённые шкафы, полные всяких кубков, книг и корабликов. Директор, наконец, оторвался от своих бумаг и обратился ко мне.       — Что опять за сцену ты учудил?! Ты обещал мне, что завязываешь ввязываться в конфликты, кем бы они не учинились, эй! И, о Аллах, что я вижу, — возвёл руки и глаза вверх мужчина, затем снова обращаясь ко мне. — Ты опять начал всё с начала. Сил моих больше нет!       — Оганян Юрьевич, это не моя вина!       — А это не моя проблема! Есть у меня одна хорошая новость, на смотрины приходили, тебя выбрали. — Директор указал на меня пальцем, и в голове моей зародился рой вопросов, один из которых звучал так: «Почему именно я?» — Радуйся, дорогой, скоро увезут тебя отсюда твои новые мама и папа. Эх, повезло же тебе!       — И это хорошая новость? Нихрена! — глаз вдруг задёргался, захотелось высказаться.       — Зачем так выражаться, эй?! Для меня новость просто отличная! Вот избавимся от тебя, какую поляну я накрою, только представь. И не нужно будет больше разгребать твои проблемы. Вай-вай-вай-вай! Эх, заживём, задышим полной грудью! Не переживай, дорогой, тебе понравится там.       — Я не собираюсь…       — Молчать! — грохнул кулак по поверхности стола, и я притих. — Я знаю, что для тебя и, конечно же, для меня хорошо, а что нет!!! Тебя заберут и точка!       — Кто они хоть? — голос срывался на писк, настроение продолжало падать, хотя, казалось бы, падать уже некуда.       — Кхм, Кхм… Такие хорошие люди, эй! Приветливые, вежливые, образованные. Будет чего у них перенять. А богатые какие, что не день, всё для тебя шоколадом будет! Я бы и сам с такими пошёл!       — Да как это вообще произошло?!

FlashBack

      По коридору семенят две пары ног, то ускоряясь, то замедляясь, а то и вовсе останавливаясь. Фигуры медленно, но верно приближаются к кабинету давно прославленному в этих краях арменину. Дверь со скрипом отворяется, пропуская внутрь молодую пару, те движутся прямиком к центральному столу, за которым, рассматривая бумаги и оставляя на некоторых свою подпись, сидел омрачённый новым неудачным днём мужчина, то и дело сверкая своими глазами из-под толстых линз старомодных очков. Лучи вечернего солнца косо пробегают по всем фигурами в помещении, хоть как-то оживляя ситуацию.       — Добрый вечер. Можем ли мы поговорить с вами, Оганян Юрьевич? — громкий женский голос заставляет отложить занятого мужчину бумагу и обратить на них внимание.       — Добрый вечер, господа! Чем могу быть обязан? — присвистывает мужчина, скрепляя меж собой руки и выпрямляя спину.       — Так значит это да? — утвердительный кивок служит ответом женщине, на что она продолжает говорить. — Оганян Юрьевич, вы можете расслабиться, сегодня наш визит никоим образом не связан со счетами или нарушениями договора. Нет, мы к вам по другому поводу. — Директор заметно расслабляется.       — Что ж, тогда я полагаю, вы пришли за ребёнком? Довольно неожиданно, ведь в прошлый раз, когда мы общались с вами на эту тему, вы по неведомой мне причине передумали, эй. Неужели появилась новая причина, заставившая вас вернуться к нам?       — Я думаю, мы могли бы уладить вопрос об опеке, не опираясь на такие неуместные вопросы, не так ли, дорогой Оганян Юрьевич? — муж женщины явно не был настроен оставаться в стороне, вставляя своё мнение касаемо усыновления.       — Хорошо, если вы так считаете, так тому и быть. Тогда я просто обязан подыскать вам идеальный образец! — директор сверкнул глазами и обратил взор на сидящую напротив женщину в красном манто.       — Да, вы определённо знаете, что нам нужно. Хотела бы только уточнить, что явились мы за будущим сыном. Наследника нет, а компания расширяется. В семье должен быть тот, кому мы спокойно могли бы передать акции и бразды правления.       — Будет не так просто найти вам идеального наследника, но есть у нас один мальчик, — задумчиво начал арменин, пытаясь заинтересовать высший свет. — Уже не маленький, но и ещё не взрослый, одним словом пацанёнок. Развит не по годам, порой мы его просто не понимаем. Настоящий аналитик, что думаю вам как раз и нужно. Обворожителен на вид, красноречив на язык. Местами хулиганит, но он же дитё, кто в его возрасте не шалил, ммм? Но вообще он очень хороший мальчик, и причинять вам каких-либо неудобств не будет, гарантирую.       — Я бы прежде взглянула на него. А ты, дорогой? — мужчина молча согласился с женой, пристально наблюдая за действиями директора. Последний же пару раз протёр со лба выступающие капельки пота, прежде чем снова заговорил.       — Вы пришли довольно поздно, думаю, все воспитанники уже видят десятый сон в своих постельках. — женщина недовольно вздёрнула носик, а мужчина приглушённо кашлянул, взглянув на наручные часы. Арменин сглотнул вставший поперёк горла комок. — Понимаю, вы занятые люди. Я могу показать вам фотографию этого мальчик. Так будем смотреть? — В кабинете повисло гробовое молчание. Директор с непониманием смотрел на людей перед ним, в свою очередь они пристально следили за ним. В конце концов мужчина достал из верхнего ящичка досье, выбирая из него самую симпатичную фотографию и протягивая молодой паре. — Взгляните, пожалуйста. Думаю, этот мальчик должен идеально подойти вам.       — А не слишком ли он уныл? Мой ребёнок не должен иметь отрицательных амбиций, да и положительные впрочем не обязательны.       — Ну, дорогая, из предложенных детей из других интернатов этот самый оптимальный вариант. Не идеал, конечно, но его ещё не поздно изменить, нежели тех других кандидатов.       — И что вы надумали? Он стоит вашего внимания? Вы берёте его, если ещё не передумали насчёт опеки?       Женщина смотрела на своего мужа, а тот динамично качал головой ей в ответ, утверждая, что уже нет времени искать объект идеальнее того, что уже имелось.       — Он подходит! Где расписаться? — и рука опустилась на лист.

Конец FlashBack

      Из кабинета я вышел бледный, услышанное поставило меня в шаткое положение. Меня усыновили! Этого я боялся больше всего. Снова быть окружённым неизвестными людьми, снова чувствовать себя чужим среди своих. А своих ли? Я не знаю этих людей, я не знаю, как они воспримут меня, назовут ли они меня своим истинно, или выкинут при ненадобности? В голове возникал план побега, один хуже другого. Озадаченность отпала только тогда, когда я представил, как прокапываю в бетонном полу туннель железными, крючковатыми ложками. Это катастрофа!       Пытаясь отвлечься от беспричино идиотских мыслей, в коридоре я заметил явное оживление, до спора глупых мальчишек мне не было никакого дела, но это хоть как-то выводило из шокового состояния. Агрессивный спор уже не напоминал простые дворовые разборки, скорее это было некое минное поле, которое вот-вот взорвётся от массивности наплывающих зрителей. Агрессоры наминали кулаки, зрелище становилось всё напряжённее, я незаметно протиснулся сквозь толпу зевак и прошёл к своему месту, издали наблюдая за драчунами и радуясь, что в этот раз мне не намяли бока.       — Вали отсюда! Это наша территория, и тебя здесь быть не должно! Уноси свои ноги, или отведаешь на вкус моих кулаков! — пыхтел один из моих соседей по комнате.       — Так его Витёк! Покажи ему, где раки зимуют! Знай наших! — вторил ему другой.       — Ты то заткнись, а то я и тебя покромсаю, Лёхинский!!! — Витёк замахнулся для удара, но мальчишка, с которым и велись распри, с лёгкостью увернуться и даже попытался говорить.       — Да мне всего лишь нужно кое-что обсудить с ним, пока он не исчез навсегда! Дай пройти!       — Да мне по барабану! Ты не числишься в нашей комнате, а значит не имеешь права быть здесь, сынок учредителя! — вновь набросился Витёк, пытаясь хоть раз зацепить пацана.       — Да! Зачитай ему права, Витёк! Знай наших, богатенький подонок!!!       — Ну всё, Лёхинский, ты окончательно достал меня! Я предупреждал, что покромсаю тебя? Вот теперь держись. — вмиг в комнате началась бойня. Лизка-подлизка и Надька-курчавое солнышко умчались за подмогой в лице Натальи Павловны. Под шумок богатенький сынок смог скрыться, а зачинщиков конфликта за уши увели в кабинет Оганяна Юрьевича. Я ещё долго слышал неутихающую ругань Витька в адрес Лёхи. После все разошлись по своим делам, а я повернулся к окну в надежде пообщаться с родным недочеловеком.       — Брат, кажется, меня усыновили. И я теперь не знаю, что мне делать, как быть? Я так хотел потеряться, хотел, чтобы меня не нашли, не взяли. Я плохо старался. Что ещё я могу предпринять? Дай знак!!! Опять не отвечаешь. А ведь всё серьёзно! Никаких шуток! — я прикрикнул на окно, оно даже и не дёрнулось. Я обнял подушку в поисках успокоения, и, найдя его, произнёс ещё пару фраз. — Знаешь, время… Оно так стремительно и необратимо. Несколько лет назад казалось, никто и не захочет взять такого опосредственного, как я, но теперь это уже реально. За мной пришли. Меня выбрали, хах! Я не ценил время до тех пор, пока оно не прошло. Всё было так напрасно. — На минуту я замолчал, всматриваясь в горизонт. — «Солнце село. Было видно, что запад пылал целым пожаром…» — помнишь эти слова? Мы прочли их в одной книге. Я всё ещё их помню и думаю, это очень красивые строчки. Ты тоже так считаешь? — На окне не было ничего: ни скрипа, ни слов, ни царапин, даже капель дождя и то не было. Грусть нахлестнула моментом, заставляя моё сердце дрожать. Завтра я войду в новую жизнь с новыми людьми, с новыми чувствами.