Волейбольные драбблы!!

Тендо ковырнула обгоревшее плечо Ушиджимы, накрыла ладонями, уложила на них подбородок. Солнце припекало, нагоняло дрёму, от прогретой кожи Ушиджимы тянуло теплом. Запах этот оседал в горле, и сколько Тендо ни сглатывала — не могла насытиться. Ушиджима, сидя на камне, всматривалась в волны — морское полотно вспухало и опадало, — и остужала ноги на мелководье. Выступ рельефного берега скрывал их с Тендо от одноклассников, и даже приглушал их смех и крики. Отличное место хотя бы для двадцати минут наедине. Судя по голосам, парни уже потеряли свою волейбольную принцессу. Дураки, не знали, что её похитила разбойница. Тендо ухмыльнулась сама себе, не удержавшись, покрыла поцелуями плечо Ушиджимы, чувствуя губами шелушащуюся кожу. Мокро ткнулась поцелуем в шею, притиснула к себе в избытке чувств. Ушиджима, её милое брёвнышко. — Знаешь, я совсем тебя не ревную, — поделилась Тендо. — Девчонки в классе рассказывают, как изводят своих парней обидами, и как те контролируют их, — она сунула ногу в воду, скользнула по ступне Ушиджимы, выковыряла камешек между указательным и большим пальцами и устроила в выемке свой. — А мне не жалко. Пусть смотрят, ты супер. Тендо даже чувствовала гордость, когда видела на Ушиджиме восхищённые взгляды, когда к ней подходили познакомиться и пообщаться. Это же Ушиджима, ещё бы не подходили! Гордость и будто искорки восторга в груди, немного колючие. Когда Ушиджима завершала последний разговор, когда заканчивала тренироваться и шла на вечернюю пробежку, когда возвращалась из душа с растрёпанными влажными волосами, тяжело и сонно опуская веки — она возвращалась к ней, Тендо. А ведь кто угодно на её месте чувствовал бы кипучую ревность. — Почему так? — спросила Тендо сама у себя, щурясь от солнечных бликов на воде. Почувствовала, как Ушиджима прижимается крепче. Тендо подцепила ногтем сухой краешек отмершей кожи и потянула, сняв его целым пластом. Ушиджима вздохнула: Тендо это не услышала за плеском волн — увидела, как поднялись и медленно расслабились плечи. У неё самой по спине пробежала дрожь, стоило вызвать в памяти, как это приятно. Тендо сковырнула ещё обгоревшей кожи, млея вместе с Ушиджимой. — Потому что ты храбрая, Тендо, — вдруг услышала она. Подняла голову. — Я думаю, ревность — это неуверенность и страх, а потому недоверие, — продолжила Ушиджима. — Любые отношения могут закончиться, без исключения каждые, — опустила она глаза, плеснула ступнёй, отгоняя от их ног мелких крабов. — А ты достаточно храбрая, чтобы принять это и всё равно попробовать, — закончила Ушиджима. — Я восхищаюсь. Несколько мгновений в тишину их уединения вмешивался только шорох моря. Тендо часто моргала: глаза щипало. Проклятый морской воздух. Солнце будто проникало под кожу, каждую косточку, каждую клеточку ласкало теплом. — Тебя если прорвёт, так не заткнёшь, Вакатоши, — наконец прокомментировала Тендо. Ушиджима коротко и серьёзно хмыкнула. Тендо, конечно, придуривалась от смущения. Пусть Ушиджима не останавливается, пусть ещё говорит, какая она классная. — А ты? — пришло в голову. — Ты меня не ревнуешь? Ушиджима умолкла. Тендо не торопила её размышления, вернувшись к её плечам. Ободрать бы всю обгоревшую кожу и вылизать свежую, пока она чувствительная, пробежаться пальцами по животу Ушиджимы и опустить между ног… — Меня абсолютно устраивает, что другие не видят тебя так, как я, — сообщила Ушиджима. — Не видят почему-то, какая ты красивая и сильная, — она обернулась, уставившись на Тендо своим невозможным, весомым взглядом. Коснулась её тощей груди, прижавшись ребром ладони между маленьких сисек. — Не думаю, что это ревность. Скорее, жадность, — Ушиджима наклонила голову, прикрыла глаза. — Оказывается, я очень жадная, — поделилась она, облизав губы. Они были сухие от солнца и соли, а от вновь открывшегося взгляда, Тендо была уверена, она растает, как кристаллик этой самой соли. — И рядом с тобой просто… — Ушиджима замолчала. Всё это время она наваливалась на Тендо своим массивным телом, а Тендо часто дышала, даже не думая её останавливать. Под локтями заскользил подсохший на отливе ил. Тендо открыла губы, в нетерпении, когда же, ну когда же Ушиджима её поцелует. Не дождавшись, она вытянула шею и впечаталась в Ушиджиму сама, скользя языком между губ, мокро и сладко. Ушиджима держала её под лопатками, за затылок, прижимая к себе. Вот безумные. Тендо захныкала от нетерпения и разочарования. Хотелось оказаться в Мияги, немедленно, запереться в комнате и долго-долго ласкать Ушиджиму. А потом раздеться друг перед другом, закинуть левую ногу поверх её правой — и чтобы Ушиджима сделала то же, — и притиснуться, и тереться, сходя с ума. Ушиджиме как всегда придётся накрыть ладонью её рот, чтобы не шумела, а Тендо ей — в самом конце, потому что Ушиджима хоть и была невозмутимой: кончая с Тендо, стонов сдержать не могла. — Ты думаешь о сексе, — обличительно припечатала Ушиджима, лизнув напоследок нижнюю губу. Тендо фыркнула. — Как будто ты нет. Она окончательно улеглась на спину, уложила голову Ушиджимы себе на грудь и обняла ладонями. В поясницу упирался неудобный камень, а в лопатки врезались камешки помельче, но Ушиджима шепнула ещё кое-что, касаясь губами груди, и Тендо не променяла бы этот солнечный шепчущий берег и на самую мягкую кровать. Разбойница, конечно, похитила свою принцессу — только чтобы вручить ей своё сердце.