Земле английской — плоть

Перевод примечания автора: Поздравляю Англию с Днем рождения (который приходится на День Святого Георга, конечно же). Но, что ещё важнее, поздравляю с Днем рождения сэра Уильяма Шекспира. Хотя этот же день одновременно является четырехсотой годовщиной его смерти (п/п: Шекспир умер в 1616 г., фанфик написан в 2016 г.). По такому случаю Шекспиру в этом фанфике отведено не просто мимолетное камео. В общем-то, здесь весь сюжет крутится вокруг него. Название взято из малоизвестной пьесы Шекспира «Король Иоанн» (п/п: King John/Король Джон). Эту строчку произносит Артур, герцог Бретонский… и немного погодя гибнет при падении со стены. (П/п: акт четвертый, сцена вторая. Перевод Н. Рыковой: «Уж лучше в бегстве смерть, чем смерть в плену. | As good to die and go, as die and stay. (Прыгает вниз.) | (Leaps down). Ах, камни с дядей заодно. Господь, | O me! my uncle's spirit is in these stones: Мой дух — тебе; земле английской — плоть! | Heaven take my soul, and England keep my bones!». Примечания переводчика: *Натаниэль Готорн — один из первых и наиболее признанных мастеров американской литературы, внёс большой вклад в становление жанра рассказа, ввел в американскую литературу романтизма аллегорию и символизм. *Герман Миллвилл — американский писатель, автор «Моби Дика». *Сэмюэл Тайлор Кольридж — английский поэт-романтик, выдающийся представитель «озёрной школы», к младшему поколению которой относят Байрона. *Мэри Шелли — автор романа «Франкенштейн, или Современный Прометей». Её муж, Перси Шелли, был поэтом младшего поколения «озёрной школы», как и Байрон. Сама Мэри тоже тесно общалась с Байроном, и есть мнение, что «Франкенштейна» за неё написал он. *The Argosy — первый американский pulp-журнал, издавался с 1882 года. Изначально возник как детский еженедельный «журнал историй». Pulp-журнал — дешёвый массовый журнал (часто литературный) с сенсационными, скандальными, сентиментальными материалами. *** — Ты хоть понимаешь, какое отчаяние написано у тебя на лице? Канада уже оделся к обеду, и теперь стоит в дверях — наблюдает, как Америка прихорашивается, пытается втиснуться в облезлый, потускневший бархат. Этот древний костюм давно вышел из моды: он почти ровесник Джорджа Вашингтона. Костюм годами пылился в шкафу у Америки, но больше ему нечего надеть. — Не припомню, чтобы спрашивал твоего мнения, — возражает Америка и всё дергает и дергает галстук-бабочку у себя на шее. Она ни в какую не хочет распрямляться. Америка знает, что завязал её неправильно, но ни за что на свете не попросит помощи у Канады, который и так в последнее время ухмылялся вдвое чаще положенного. Ну конечно, Канада знает, как правильно завязать дурацкую бабочку, потому что он внимательно слушал наставления Англии. Америка молчит, но они оба знают, в чем дело. — Да это, в общем-то, не совсем мое мнение, — говорит Канада. — А общеизвестный факт. Люди всё видят. — О? — Америка замирает, а потом закатывает глаза. — И кто же это за люди? — Кто же эти люди, — исправляет его Канада и жмет плечами. — Франциск, конечно. Его это крайне забавляет. — К черту Франциска. Он сплетню и на обороте спичечного коробка найдет. — Америка оборачивается на своего близнеца и хмурится. — И раз уж ты так настойчиво вспоминаешь Франциска: чья бы корова мычала. Думаешь, я не знаю, что ты его трахаешь? — Альфред? — Канада отскакивает от дверного проема. — Ни к чему такое похабство! — рявкает он. — Эта… эта вульгарщина— — Ну, ты первый начал. Почему это тебе можно раздвигать перед Франциском ноги в каком-нибудь Мулин Руж, но стоит мне проявить хоть мимолетный интерес к Артуру, как я уже весь в отчаянии, видите ли? — Потому что мимолетный интерес давно прошел, — гаркает Канада. — Твоя одержимость им в последние годы стала всё навязчивее. Я же видел, какие ты ему пишешь письма. Некоторые из них ну очень красочны. Чего не скажешь о твоих сонетах. — О, так он их всё-таки читает? А я и не знал. Он мне ни разу не ответил. — Америка пожимает плечами и застегивает запонки. — Ну, наверное, тут ничего не поделаешь. В конце концов, он Империя, дел у него по горло— — А может, он не отвечает потому, что твои письма будто последний социопат писал? Об этом ты не думал? — Всё с моими письмами нормально. Канада фыркает. — В любом случае, могу тебя заверить, что ты его нисколечко не интересуешь. На этом, в общем-то, можно и остыть. — А я могу заверить тебя, что это нисколечко не твое чертово дело. — Ещё как мое, — говорит Канада. — Я пока часть Империи. А вот ты, если я ничего не путаю, нас давно покинул. — Он скрещивает руки на груди. — Отчетливо помню, как ты развязал целую войну, лишь бы оборвать с ним все связи. — Если ты о Войне за независимость, то я ни о чем не жалею. — И всё равно, это было меньше века назад. Ты действительно так переменчив, или тебе уже наскучило общество самого себя? — А вот и не угадал. Я всегда любил Артура, только я, в отличие от некоторых, не привык твердить ему об этом, лишь бы угодить, и не привык потакать его капризам. Надеюсь, ты доволен, что он вот уже век держит тебя в колониях. — А я надеюсь, ты доволен, что он вот уже век не обращает на тебя внимания. — Канада сверяется со своими карманными часами. — Идем, пора спускаться вниз, а не то опоздаем. Тогда уж ты точно привлечешь его внимание. — Может, именно этого я и добиваюсь. Канада оглядывает его сверху вниз. Несмотря на все его старания — или то, что с виду можно было бы принять за старания — Америка всё равно выглядит неопрятно, а солнечный свет мгновенно обличает потрепанность костюма. До ужаса очевидно, что Америку нечасто зовут в Лондон ужинать с Англией. Канада придерживает дверь. — Ну что, идешь? — Ты мне так и не рассказал про те толпы людей, которые «всё видят» и ужасно тревожатся из-за моего отчаяния. — Ой, делать мне больше нечего. Я надеялся лечь спать до полуночи. Может, вздремну по дороге назад. Когда они спускаются по лестнице, Америка ухмыляется. — Как раз успеешь придумать, что там говорит про меня общественность. *** Ужин проходит тихо; их позвали в одно из самых уютных заведений западного Лондона. Но мероприятие не такое уж и закрытое, как хотелось бы Америке. Канада, конечно, раздражает, но его можно стерпеть: они близнецы, Америка знает его, как свои пять пальцев и без стеснения может сказать, чтобы тот заткнулся. А вот с другими джентльменами (их шестеро или около того) надо вести себя прилично — хотя Америка уже мысленно подсчитывает, насколько пунктов один из них скучнее другого. Во время обеда — пожалуй, это были самые долгие четыре часа в его жизни — он садится так далеко от Англии, как может, устраивается рядом с мужчиной средних лет. На лице у того борода, на локтях — потертости. Он писатель, но стоит ему представиться, и Америка в ту же секунду забывает его имя: жаль, но этот человек пока не написал ничего знаменательного. Вообще-то, Америка без удивления узнает, что все гости в той или иной мере занимаются писательством. Именно такой видит компанию Англии невооруженный глаз: писатели ему нравятся куда больше, чем политики, но меньше, чем солдаты. Только вот у Англии всегда была маленькая страсть к пусканию пыли в глаза. Англия великолепно смотрится в темно-зелёном бархатном сюртуке — тот разительно выделяет его на фоне чёрных обоев клуба с крупным, витиеватым узором. Цвет галстука напоминает морскую пену, разбившуюся о камни; зажим сияет серебром — этот блеск очень прельщает внимательных вдов. Америка частенько забывает, какие же у Англии светлые, чистые волосы. Наверное, теперь ему не до возни в поле. Если подойти ближе, то наверняка окажется, что пахнет Англия не почвой и потом, а специями и шелками. Но у Америки под ногтями до сих пор грязь железных дорог, бесконечно далекая от звона столового серебра и аромата карри вперемешку с шафраном. Вот так теперь ужинают империи. Да уж, времена меняются. По левую руку от Англии сидит какое-то молодое дарование — кажется, начинающий драматург; у него острый ум и цветастый костюм. Драматург зажат между Англией и Канадой, он явно наслаждается их вниманием. Англия не то, чтобы внемлет каждому его слову, но обращает на него хоть какое-то внимание — а это куда больше, чем получил Америка за весь вечер. С самого его прибытия в клуб Англия едва ли взглянул на него и два раза. Америка даже начинал подозревать, что Канада просто пожалел его и выпросил для брата ещё одно приглашение. «Не ужин, а пустая трата времени», мрачно рассуждает он, ковыряясь вилкой в еде. Она ему не нравится: на его вкус блюдо уж слишком пахучее и затейливое. Он бы убил за ломоть кукурузного хлеба. Америке хочется, чтобы Англия взглянул на него — хотя бы с отвращением. После ужина господа удаляются в одну из задних комнат, чтобы насладиться бренди и сигарами. Америка готовится увидеть ещё одну залу с замысловатыми обоями, но вместо этого его отводят в странную, старую комнату с потрескавшимся сводчатым потолком и стенами из голого камня. В отличие от других помещений клуба, комнату освещают не масляные лампы, а дюжина свечей. С них капает воск; свечи стоят везде и всюду, освещают натертую до блеска кожу кресел, расставленных по комнате. Прислуга уже разожгла камин для удобства гостей, и бренди в их бокалах пламенно мерцает, будто янтарь. Америку забавляет эта причудливая, псевдоготическая обстановка. Он ждет, пока Англия сядет в кресло, и тут же плюхается в соседнее. — Так и знал, что у тебя склонность к драматизму, — дразнит он. — У нас тут что, хэллоуиновская вечеринка? Англия наконец-то обращает на него внимание; всё свое внимание. Кажется, он раздражен. — А я так и знал, что ты опять начнешь дурачиться, — отвечает он. — В этой комнате собирались я, лорд Байрон и его современники. Так что оформляли на его вкус. Америка закатывает глаза. Ему не довелось встретить Байрона, но сказы об экстравагантном вкусе поэта были у всех на слуху. — Какое же это счастье, что Вы знали лорда Байрона, — завистливо вздыхает юный драматург и опускается в другое кресло рядом с Англией. — Звали его другом, беседовали с ним о поэзии... Дар свыше. — Вам бы он понравился, мистер Уайльд, уж я-то знаю, — говорит Англия. — Готов даже поспорить, что вы бы тотчас нашли общий язык. Уайльд улыбается и зажигает сигарету. — И всё-таки, как Вам несказанно повезло, Артур! Вечная жизнь, неувядающие красота и молодость — а вдобавок Вам знакомы литературные гении всех эпох. — Он ухмыляется. — В том числе и мой гений, конечно же. Они оба смеются. Уайльд зажигает сигару Англии. Америка хмурится и склоняется к ним ближе. — А я знал Вашингтона Ирвинга, — заявляет он. — Ну, встречал его в таверне. Однажды. Уайльд поднимает брови. — Помилуйте, что ещё за Вашингтон Ирвинг? — Автор «Сонной лощины», — негодует Америка. Он почти уверен, что Уайльд просто хочет ему досадить, вот и притворяется, будто не слышал об Ирвинге. — О. — Уайльда эта новость не тронула. — А Вы знали По? Готорна? Мелвилла? — Неа. Знаете ли, меня всё больше строительство занимало, а не знакомства. Как-то не было времени рассиживаться с бокалом в руке и рассуждать о книжках. — По Вам видно, — отвечает Уайльд и переводит взгляд на Англию. — Лорд Байрон... А что, правда он был так причудлив, как рассказывают? — О, ещё бы. — Англия жестом очерчивает камин. — Бывало, садился здесь у камина, зачитывал новую поэму, а между делом попивал вино из черепа. — Из черепа? — удивленно вторит Уайльд. — Настоящего черепа? — Боюсь, самого что ни на есть настоящего. Не хотелось мне спрашивать, откуда он их брал. Но скажу Вам по секрету между Байроном и Кольриджем: неудивительно, что такие же причудливые ужасы просочились в роман миссис Шелли. — «Франкенштейн», — вставляет Америка. — Мне роман очень понравился. — О, стилистика, конечно, на высоте, — небрежно отвечает Уайльд, — но весь роман — чистой воды выдумка. Совершено несерьёзная вещь. — Какая жалость, — шепчет Канада на ухо Америке. — А то смастерил бы себе собственного Артура, и не пришлось бы так унижаться. Говорил же: тебе к нему не подступиться. Америка отмахивается от Канады и продолжает пристально наблюдать за Англией. Кажется, тот совсем заскучал: ему надоел даже Уайльд, и теперь Англия рассматривает свою сигарету. Америка должен завладеть вниманием Англии, так впечатлить, чтобы аж дух захватило. — Кстати, — говорит он громче, чтобы его голос разнесся по комнате и заглушил Уайльда, — все эти беседы про писателей и черепа напомнили мне одну статью, которую я недавно прочел в журнале The Argosy. Чужой смех рябью сыпется по комнате, звенит над хрусталем бокалов. Все включаются в разговор. — The Argosy? — бормочет один голос. — Кто вообще такое читает? — Да я скорее подотрусь десятью шиллингами, чем этой лажей! — Там было про Уильяма Шекспира, — Америка настойчиво повышает голос и заглушает говорящих. — Между прочим, его Англия тоже знал. Англия смотрит на свои ногти. — Знал, — признается он. — Но хвастать этим не люблю. — И что там было про Шекспира? — допытывается Уайльд. — Что такого The Argosy мог про него напечатать, о чем мы не знаем? Америка умолкает, оглядывает комнату. Они потешаются над ним, но ловят каждое его слово. Обстановка идеальна: тусклое мерцание свечей и звон, бьющийся о каменные стены. Америка понижает голос и наслаждается всеобщим вниманием. — Там была история, — говорит он, — о том, как череп Шекспира похитили из могилы. Долгая, напряженная пауза. Затем её разрывает новый всплеск хохота. Уайльд едва ли не трясется от смеха. — Украсть череп Шекспира! Да мыслимо ли?! — Это же кто посмел? — А чего вы ждали от писак из The Argosy? Америка сердится и откидывается на спинку кресла. Не такой реакции он ждал. Боже, даже Канада — и тот смеется... — Не понимаю, над чем потешаетесь, — говорит он ледяным тоном. — Всем известно, как часто крадут черепа великих. Вспомнить хотя бы Моцарта, Джонатана Свифта— — Уж больно ты в этом сведущ, — перебивает его Англия. — Может, знаешь обо всем не понаслышке? — Так... так было написано в истории. — Именно. Потому что это и есть история, — говорит Англия, — ничего более. Я своими глазами видел, как в тысяча шестьсот шестнадцатом году Шекспира похоронили в Церкви Святой Троицы. Видел его надгробие. В эпитафии слова: «будь проклят тот, кто тронет мои кости». И какой дурак посмел бы похитить его череп после такого жуткого предостережения? Америка пожимает плечами. — Вряд ли Шекспир это предостережение претворит в жизнь. Он мертв. — О, тогда окажите нам честь, — говорит Уайльд. — Поведайте, что там за история, раз уж Вам так хочется поделиться. Америке уже не хочется рассказывать — особенно после такого холодного приема со стороны Англии, но чем дольше Америка будет упрямиться, тем дольше на него будут глазеть. — Л-ладно. — Он хватается за кожаные ручки кресла. — Молодой учёный по имени Фрэнк Чемберс соблазнился предложением одного богатого лорда, который готов был заплатить любому, кто достанет ему череп Уильяма Шекспира— — Узнаю приемчики желтой прессы, — раздается бормотание. — Всегда всё начинается с богатого лорда… — В-в общем, — продолжает Америка и поглядывает на Англию, который рассматривает дно своего бокала. — Чемберс захотел денег, поэтому нанял расхитителей могил, и однажды ночью они пробрались в церковь, где покоится Шекспир. Разбили каменную плиту над могилой и начали копать— — Как это они копали, если гробы обычно помещают в защитные склепы, чтобы отвадить расхитителей? — перебивает Уайльд. — Что-то здесь не сходится. По комнате рассыпаются шепотки. Америка сердится. — Там не было защитного склепа, — говорит он, поджав губы. — Они копали голыми руками и нашли череп на глубине примерно трёх футов— Не успевает он продолжить, как его снова перебивают пьяные смешки писателей. — Ни склепа, ни гроба! — Голыми руками! — На глубине всего трёх футов! Да кто хоронит тело почти на поверхности? Америка, злой и униженный, опять замолкает. К нему склоняется Канада. — А я тебя предупреждал, — напоминает он. — Тебе его не впечатлить. Особенно в такой компании. — Заткнись, Мэттью. — Америка снова поворачивается к Англии. К его удивлению, их взгляды впервые встречаются. Англия смотрит Америке прямо в глаза и не моргает. Он весь побледнел, пальцы сжались добела вокруг бокала с бренди. Этого не заметили ни Уайльд, ни Канада; никто из присутствующих. Но кому ли знать, как не Англии? В конце концов, он видел всё собственными глазами. (О да. Вот теперь-то Америка точно завладел его вниманием). *** Перевод примечания автора: История вдохновлена документальным фильмом под названием «Могила Шекспира» (Shakespeare’s Tomb), который недавно показывали здесь, в Великобритании, на канале Channel 4. Фильм повествует об очень интересном исследовании очень странной могилы Шекспира (я сама её видела, и она правда престранная. Например, могильная плита Шекспира намного меньше, чем у четырех членов его семьи, похороненных рядом). Церковь Святой Троицы (г. Стратфорд-апон-Эйвон) отказывается вскрывать могилу Шекспира из-за эпитафии с предупреждением, чтобы его не трогали — и правильно! Но недавно могилу просканировали георадаром, без всякого вскрытия. Обнаружилось, что на самом деле могила куда длиннее, чем выглядит, а в головах гроба присутствуют повреждения/признаки вскрытия, которые позже устранили. Ещё раньше считалось, что Шекспир с семьей были захоронены в гробах, спрятанных под одним большим защитным каменным склепом. Но георадар показал, что Шекспир и его семья похоронены без гробов, а сам Шекспир покоится на глубине всего трёх футов (п/п: 0,914 метра). Рассказ Альфреда про историю о краже шекспировского черепа, которую он прочел в нью-йоркском pulp-журнале The Argosy — правда. Историю опубликовали в 1879 г., и до сих пор все воспринимали её не иначе, как страшную байку. Но теперь появились новые доказательства: автор истории откуда-то знал, что Шекспир был похоронен не в защитном склепе (как считалось раньше), и всего на глубине трёх футов (необычайно и неправдоподобно маленькая глубина, такую не выдумаешь). А георадар как раз показал, что в головах гроба есть признаки вскрытия. Поэтому вполне вероятно, что череп Шекспира украли охотники за сокровищами. Раньше такое часто проворачивали. Альфред приводил в пример Моцарта и Джонатана Свифта — и это тоже правда. К сожалению, если та же участь постигла и Шекспира, выходит, никто не знает, где сейчас его череп. Может, Гамлет в курсе. XD Постараюсь, чтобы история вышла короткой и милой. Ну, не милой. Но короткой. Наверное.