Два мира.

Кёнсу от такой наглости хотел было накричать на альфу и вырваться из его далеко не нежных объятий, но, взглянув в глаза напротив, довольно резко передумал, убедив себя, что делать этого не стоит. Глаза Чанёля — зрачок и радужка — почти пылали языками пламени, отчего внутри у омеги все сжалось, и уверенность в себе испарилась. Омега ни раз замечал за Чанёлем подобное, а тот, в свою очередь, пользовался подобным положением дел, позволяя себе выцеловывать бледную кожу на щеках и шейке омеги, довольно нежно, правда стараясь не оставлять следов. Этот ребенок возбуждал его, хотя, как сказал Кёнсу, их разница в возрасте едва ли составляла два месяца. Он знал, что не прав. И подобным образом, наверное, портит идеалы омеги, но ничего с собой поделать не мог. Аромат его Кёнсу застилал разум, забивался в нос и легкие, не давая нормально соображать и как-либо оценивать ситуацию. Кёнсу просто смотрел на альфу снизу вверх, прикусив нижнюю пухлую губку, стараясь сдержаться, чтобы не оттолкнуть и не сломать что-нибудь, как уже было однажды, и не закричать от того, что Чанёль, может быть, целовал и нежно, но следы на бледной коже оставались. Причем это были не просто следы поцелуев, это были ожоги от чужих губ. Да такие, что от особенно несдержанных, наверняка, остались бы шрамы. Чанёль расценивал молчаливую покорность, как согласие, ведь омега не пытался сломать ему руку, оттолкнуть, накричать или еще хуже — вырваться и убежать. Хотя вполне мог, альфа особо не настаивал, скорее, даря Кёнсу выбор, но понимая, что еще минута подобных поцелуев, и вряд ли омега сможет убежать. — Чанёль, ты ведь прекрасно помнишь, что произошло в последний раз, когда ты пытался, — омега осторожно повел плечами, напоминая альфе, что это не лучшая идея, потому что в прошлый раз дальше растяжки дело не зашло, потому что стоило Чанёлю попробовать пойти дальше, как Кёнсу, а точнее его тело, ответило отказом, отчего альфу отшвырнуло так, что все желание резко пропало. И Чанёль это отлично помнил. Однако мириться с этой ситуацией и особенностями мира, в котором жил, явно не собирался. Ведь омега так невероятно сейчас кусал губу, что из легких выбивало воздух, а внизу живота все завязывалось в тугой узел, отчего весь здравый смысл покидал рыжую голову. — Мне все равно, — Чанёлю, наверное, и правда было все равно, потому что он уже, особо не волнуясь за последствия, потянул майку омеги вверх, оголяя угловатые плечики, на которых тут же остались огненные узоры чужих губ. Наверное, Кёнсу законченный мазохист, но он ловил от этого столько удовольствия, что сдавленное дыхание и тихие и немного робкие стоны можно было услышать уже только от поцелуев. — Можешь хоть сломать меня, но я все равно хочу тебя. Кёнсу на это ничего не ответил, снова прикусив губу и прикрыв глаза, стараясь сдерживать свои руки на одном месте, дабы не навредить. Даже если омега и был довольно грубым в повседневной жизни, не стеснялся в своих действиях и словах, то сейчас он был больше похож на робкого и стеснительного ребенка, который правда очень пытался довериться и открыться альфе. А с Чанёлем все было совсем не так. Обычно дурашливый и смешливый альфа, сейчас становился истинным воплощением серьезности, отчего менялись даже черты его лица. Он просто спешил попробовать всего Кёнсу на вкус. Плечи, руки, шея, ключицы. И оба ловили с этого столько эмоций, что уже через пару минут тихое место под деревом ожило новыми звуками. Томными выдохами, тихими стонами, тяжелым дыханием. Кёнсу все так же пытался сдерживать себя, а Чанёль, стянув с себя футболку, горячей кожей прижимался к открытой и прохладной, с расцветающими следами его поцелуев. Только его поцелуев. Только его омега. Спиной Кёнсу чувствовал вполне понятный холод земли. Грудью контрастное тепло чужой кожи. Альфа медленно спускался поцелуями ниже, очерчивая языком ребра, дорожкой поцелуев проходя по животу и очерчивая кромку белья, потому что остальная одежда тоже валялась где-то неподалеку. — Чанёль, — сказать, что омега боялся, наверное, не сказать ничего, однако альфа был настроен столь решительно, что перечить не хотелось. Да и тело недвусмысленно так показывало все желания, порядком возбужденное после долгих и слегка грубых поцелуев. — Я ведь и правда могу тебя сломать случайно. — А я снова подпалить тебе волосы. Альфа улыбнулся, что порядком успокоило омегу. А затем медленно стянул с него последнюю и явно мешающую часть одежды. Это слегка смутило и так робеющего омегу, однако сопротивляться он не планировал, отпуская руки и позволяя себе обнять Чанёля, который почти задыхался от тех ощущений, которые ему дарило столь прекрасное зрелище столь прекрасного тела. Немного угловатый из-за подросткового возраста омега старался просто спрятаться от чужого взгляда, однако Чанёль прекрасно знал, что эти бедра самые прекрасные. Эти ноги самые прекрасные. Эти губы самые прекрасные. И этот робкий взгляд из-под ручниц тоже прекрасный. Ведь он заставляет сейчас снова вжимать омежку в мягкий плед, прижиматься к его бедрам своими, показывать свое возбуждение и на удивленное и смущенное «ох» отвечать влажным поцелуем, от которого внутри все снова меняется полюсами. Кёнсу, хоть и осторожно, но обнимает альфу крепче, пока он коленом разводит его ноги чуть шире и свободной ладонью оглаживает округлые бедра, позволяя себе насладиться изгибами чужого тела. Такого красивого и тоже возбужденного. Это чувствуется хотя бы то тому, что омега уже не замирает на месте от каждого прикосновения, судорожно выдыхая, а ерзает, прогибаясь под прикосновениями, и совсем не сопротивляется. Он даже сам разводит перед альфой ножки, забываясь в горячем поцелуе, из-за которого воздуха в легких совсем не остается. Чанёль, удивленный тем, что Су не хнычет и не робеет, прячась, горячо выдыхает и пальцами медленно обводит внутреннюю сторону бедер омежки, на пробу спускаясь чуть ниже, собирая естественную смазку. И удивляется еще больше тому, что его Кёнсу сегодня какой-то особенно мокрый и податливый. Тому, что он на такие действия непроизвольно стонет, нервно запуская в плечи альфы ногти и оставляя следы-полумесяцы. — Папа говорит, что у меня скоро будет первая течка, — Чанёля на минуту слова омеги выбивают из равновесия. Отчего Кёнсу сам толкается навстречу его пальцам, кусая губу и жмурясь. А альфа в эту минуту думает, что самое большое счастье в его жизни — провести с омегой все несколько сладких дней течки.  — Какой же ты сегодня инициативный, малыш, — приходит в себя альфа только от мысли, что что-то явно горит. А горит трава вокруг их импровизированного места встреч, отчего Кёнсу чуть вздрагивает, но, кажется, особенно внимания не обращает, потому что Чанёль шевелит в нем двумя пальцами, стараясь найти нужную точку. И находит. Потому что трава уходит на второй план, и омега громко стонет, несдержанно надавливая на плечи альфы и притягивая его ближе. Кёнсу и правда инициативный. И очень боится, что это куда-то пропадет. Потому что, если он уже привык к тому, что Чанёль делает вот так своими длинными пальцами и это, как бы ни было стыдно, очень приятно, то дельнейший процесс для него остается совсем неизвестным. Омега часто делится с альфой своими переживаниями. И этими тоже. И Чанёль правда старается успокоить, целуя и шепча на ушко несусветную ерунду, отчего Кёнсу сначала тихо смеется вперемешку со стонами, а потом удивленно выдыхает, чувствуя внутри что-то холодное, металлическое. Замечая удивленный взгляд Кёнсу и его растерянный стон, Чанёль снова тянется за поцелуем, вынимая из омеги влажные пальцы и демонстрируя кольцо, которое забыл снять. Оно у Чанёля давно. Подарок Кёнсу. Тот подарок, из-за которого омега сейчас чуть ли не задыхается от смущения. — Извини, — Чанёль шепчет немного виновато, собираясь уже снять подарок омеги, но он опережает его, запуская пальцы альфы в ротик и сладко посасывая, обводя горячим язычком влажное кольцо и тихо постанывая. — Идиот, приятно.

***

Пока Кёнсу тихо стонет на заостренное ушко альфы, Чанёль медленно тает под его прикосновениями. Омега сегодня необыкновенный. Такой, каким Чанёль его никогда не видел. Его плавные движения. Его немного грубые поцелуи. Его мелодичные чуть приглушенные стоны. Кёнсу почти вжимает альфу спиной в дерево, из-за чего оно опаляется горячей кожей. И не на спине остаются царапины из-за коры, а на коре дерева из-за горячих, огненно-рыжих крыльев за спиной Чанёля, которыми он мягко обнимает, создавая между ними и окружающим миром как бы кокон, защищающий от всех проблем. И не дающий кому-либо видеть его Кёнсу, который сейчас крепко обнимает альфу за талию, оставляя россыпь темно-фиолетовых синяков на плечах и руках. — Черт, Кёнсу-я, ты и правда меня сломаешь, — чувствуя, как ребра практически трещат от таких крепких объятий, альфа почти рычит на ушко омеги, который покрывает укусами его шею, пока он приподнимает его за бедра и делая ритмичные и довольно грубые движения, толкаясь в податливое тело. Им определенно это нравится, особенно Кёнсу, который сменил хныканье и всхлипывания на приятные для слуха стоны. Конечно, поза не самая удобное, но это не мешает ни омеге, ни альфе наслаждаться ситуацией. Наверное, сложно передать те эмоции, которые испытывают влюбленные сейчас, но Чанёль думает, что когда Кёнсу вздрагивает, чуть сводит ноги, с нечеловеческой силой обнимая, и сжимает его в себе, он видит перед собой звезды. Причем звезды, которые никогда не сравнятся с красотой его запыхавшегося омеги, скрытого от любопытных глаз витыми огненными крыльями. А Кёнсу думает о том, что ему еще никогда не было так хорошо. Никогда он еще не хотел обнять кого-то так крепко. Чтобы раствориться в моменте и человеке. Чтобы раствориться в Чанёле. Смешаться с ним в одно целое. — А ты мне опять волосы поджег, — чувствуя жар во всем теле, омега тихо выдыхает на горячую и порядком искусанную шею, пока Чанёль чуть вздрагивает, делая то же самое. Толчки становятся более рваными, резкими, и альфа тихо рычит на тягучие стоны омеги, желая окончательно присвоить его себе. Он осторожно обводит языком венку на шейке Кёнсу, наслаждаясь его вздрагиваниями, и медленно прокусывает нежную кожу, оставляя свою метку принадлежности, чувствуя, как омега с тихим «а-ах» пачкает его живот собственной спермой, немного стыдливо отводя взгляд. — Чанёль… Омега думает, что его альфа законченный идиот, раз вот так просто без разрешения, пометил его. Его. Человека, с которым ему никогда не разрешат быть вместе. И решает, что может сделать то же самое. Если уж любовь испортила им обоим жизни в нормальном обществе, то пускай портит окончательно. Оттого, немного запыхавшись, Кёнсу быстро выпускает клыки, касаясь ими чужого плеча и тут же чувствуя противный металлический привкус на языке. Чанёля вдруг прошибает невероятное ощущение привязанности к кому-то. Словно электрический разряд по всему телу. На секунду он даже думает, что просто умер от тех ощущений, которые пережил. Но это оказалось абсолютно неправильной мыслью, потому что альфа вдруг с громким рыком прижал своего, теперь точно только своего, Кёнсу к себе, изливаясь в горячее тело и запрокидывая голову назад, пытаясь отдышаться. — И что дальше, — слышит он через пелену навалившейся усталости такой же усталый и тихий голос. — Что мы будем делать дальше? — Сбежим, — также тихо, но серьезно отвечает Чанёль. В конце концов, сами звезды хотят, чтобы они были вместе, ведь совсем неважно, огонь или вода, если они любят друг друга. А любовь дается свыше. И никто не может запретить этим двоим любить. Ни мнение окружающих. Ни чьи-то предрассудки. Если Чанёль хочет быть всегда рядом, то никто и никогда не заберет у него того, из-за кого, кажется, сердце бьется быстрее. Или резко замирает в груди. Если Кёнсу чувствует то же самое. Любовь… Любовь — это улыбки друг другу. Пак Чанёль улыбается. Улыбается так, что видно скол на правом верхнем клыке. Это его, кажется, совсем не смущает. Улыбается так, что, наверное, даже Солнце — самое всемогущее и яркое Солнце — облизывает своей огненной, горячей улыбкой, не так сильно, как эта яркая, искристая. Улыбается так, что трескается неповторимый узор на вечно незаживающей и из-за этого припухшей нижней губе. Чанёль улыбается так, что Кёнсу просто улыбается в ответ. Это любовь? Это любовь. И даже если кто-то не хочет признавать этого. Это любовь. — Сбежишь со мной? — На край света.