Два мира.

Кёнсу никогда не был злым. Он не был даже просто неприветливым. Где-то в глубине души он был мягким и добрым, однако на наружность это повлияло лишь только мягкими спокойными чертами, спокойной улыбкой-сердечком и таким же спокойным чуть грубым для омеги голосом. Он обычно часто хмурился, из-за чего между густых бровей ложилась складка. Это привычка пришла еще из детства, когда он — самый старший ребенок в семье — присматривал за малышами, пока родители были заняты. Кёнсу в отличие от Чанёля был ответственным и спокойным. В свои пять он уже знал, как это сидеть с маленьким братиком-альфой и его погодкой омежкой, которые частенько плакали, хотя малыш Су и пытался петь им песни или играться с импровизированной погремушкой. Омега просто не выносил детского плача, а в их доме он слышался тогда очень часто. Хотя он терпел. Может быть, терпеливость в их семье передавалась по наследству, а, может быть, сам мир, в котором он жил, диктовал спокойствие и умиротворение. Но… умиротворение ли? Мир Земли — это не вечное обилие зелени и разных овощей и фруктов, как может показаться на первый взгляд. Это даже не то место, где можно легко и свободно дышать. Это пыль. Это отсутствие Солнца добрую половину года. Это болезни. И потери. Когда у Кёнсу от воспаления в легких из-за вечной пыли за окном, причем с обеих сторон, умер младший братик-омега, его жизнь перестала быть нормальной. Что вообще мог думать маленький ребенок, который полдня пробыл в одной комнате с маленьким холодным телом, все удивляясь, почему же так тихо, и никто не плачет? Что могло быть в голове у ребенка, которому папа еще несколько месяцев объяснял, где же этот маленький вечно плачущий комочек, за которым Кёнсу ухаживал там много? И как можно было объяснить, что отец ушел от них, потому что ему просто надоели потери и детский плач по ночам? Но Кёнсу уже не по годам соображал, что родился не в самом прекрасном и солнечном мире. И когда они втроем переехали на окраину ближе к границе между мирами, где даже дышалось свободнее, все также помогал папе, учился в небольшой сельской школе и старался никому не докучать своими переживаниями и проблемами. Характер у омеги складывался не самый лучший. Он мог спокойно ругаться и рушить отношения с окружающими людьми. Также спокойно он позволял себе выстраивать стену в общении со своими сверстниками, предпочитая сидеть в тишине и покое где-нибудь в далеком углу с книжкой. Нет. Он не был одиночкой по жизни, просто понимал, что так намного лучше, все равно его проблем никто не поймет. Даже со своим братиком альфой он общался мало и, казалось, в ограниченных рамках, которые сам же и придумал. Травма детства научила его не привязываться к людям, ведь терять их очень больно. Кёнсу можно было сравнить с ежиком, который прятал свой мягкий и ранимый внутренний мир за иголками одиночества и высокомерия, боясь, что либо сделают больно намеренно, либо он сам себе сделает больно, сначала привязавшись, а потом потеряв кого-то, ради кого можно было бы и спрятать иголки. Кёнсу был ежиком. Определенно. Но Чанёль называл его совушкой, на что сама совушка часто злилась, хотя в глубине души и радовалась, что они все еще рядом столько лет. Несмотря на то, что Чанёль — башня лопоухая, чудовище неуклюжее, недоразумение рыжие и так далее по списку, который насчитывал пунктов двести. Да-да… с фантазией у омеги все было неплохо. За десять лет, что Чанёль и Кёнсу были друзьями, произошло много. Даже очень много. Омега помнил, как учил альфу читать по слогам, потом складывать слоги в слова, потом в предложения. Как Чанёль говорил, что все понимает, но на самом деле не понимал ничего, спеша побыстрее закончить и куда-то бежать. За это получал по своей кудрявой головушке или совсем немужественно хныкал, прося отпустить его многострадальные уши, словно у эльфа. Таким образом, более или менее Пак научился читать только года через полтора взглядов из-под густых бровей. С простейшей арифметикой дело шло проще. Это Кёнсу впихал в рыжую голову всего с двумя подзатыльниками и обещанием оторвать правое ухо. И если альфа уже через пару месяцев тянул имя младшего и не мог представить дня без глазастой плюшечки, то омега долго не решался открываться новому другу. Он часто прятался за «это неинтересно», когда Чанёль просил рассказать его о своей семье. Также часто просто поднимал на порядком выросшего с первого дня знакомства альфу свой взгляд из-под густых бровей, после чего все вопросы куда-то исчезали. Нет, Кёнсу не был злым или недоверчивым, просто альфа был другим. А омега боялся, что «другой» уйдет из его жизни также стремительно, как и появился. А появился он и правда стремительно. И однажды он ушел. Кёнсу и Чанёль встречались каждые два-три дня, каждый раз договариваясь о встрече на час или полтора. Омега обычно до обеда был занят в школе, а потом сидел дома с младшим братом, пока их папа был занят на работе в местной больнице. Ему удавалось выбраться из дома только на часик, пока Чонин засыпал, а потом очень быстро убегал от Чанёля, чтобы братик не рассказал папе, что оставался один. Альфа всегда на это только недоумевал, почему омега так быстро пропадает, и тихо вздыхал, еще по полчаса не сдвигаясь с места. Но в один из дней, когда Ёлю только исполнилось пятнадцать, Кёнсу дал почитать ему свою любимую книгу, прося быть с ней аккуратнее. Альфа в свою очередь клялся, что с ней никогда ничего не случится, и он обязательно вернет ее в их следующую встречу через пару дней. Мальчишка только улыбнулся на это своей грустной улыбкой-сердечком, из-за которой у Чанёля, который и тогда не знал, что такое анатомия, забилось в груди быстрее. Но следующий раз не наступил. Чанёль привычно не перемахнул через забор с помощью дерева, под которым его каждый раз ждал уже тогда горячо любимый «просто друг». Не наступил он и через пару дней. И через неделю. Омега каждый день стоял по часу под деревом, вглядываясь в горизонт и глотая накатившие слезы. Он плакал редко. Но за ту неделю выплакал все, что накопилось, кажется, за все четырнадцать лет. А накопилось не мало. И дело было даже не в том, что альфа не вернул ему любимую книгу, что не сдержал обещание, что долго не появлялся. Просто Кёнсу, нарушая все свои правила, привязался к этому рыжему недоразумению в виде урагана эмоций. Привязался как к другу, как к человеку, с которым разговаривал с удовольствием, ждал встречи и уже совсем не сворачивался в клубок, пряча чувства и эмоции. Кёнсу привязался к Чанёлю. И за ту неделю понял, что привязался не как к другу, а как к человеку, которого хотелось обнять, переломав все кости. Все двести шесть штук. Чтобы потом собрать заново. Что маленький омега и сделал. Ровно через неделю ожидания альфа все же явился на место встречи, виновато опуская взгляд. Минута в минуту. Кёнсу только подходил к любимому и немного изменившемуся за столько лет дереву, вглядываясь в землю под ногами и находясь во все том же грустном расположении духа. Он уже и не надеялся увидеть Чанёля, а детское мышление предлагало быстрее сдаться и не мучить себя, больше не приходить на место встреч. Чанёль даже с места тогда не сдвинулся, хотя очень хотелось, ведь он тоже скучал, хотя и боялся показываться своему Кёнсу на глаза. Однако… омега, несмотря на свою скудность эмоций и каких-то нежностей, тут же заключил рыжего в свои объятия сжимая крепко-крепко и действительно просто пытаясь сломать. Он даже не помнил, как преодолел еще пятьдесят метров расстояния между ними, не помнил, что щелкнуло в его голове, когда он просто прижался, вдохнул горьковатый запах, спокойно выдохнул и, как ребенок, разревелся на груди у друга. — Я… Кёнсу-я, прости… я просто, — Чанёль тогда начал было, заикаясь и так и не поднимая взгляд. Для него такие действия со стороны омеги казались странными и необычными. Будто, ну, за неделю его злобного и ворчливого Су подменили на мягкого и плаксивого омежку, который сейчас так обнимал, хотя раньше и не позволял такого. А услышав всхлипывания, Чанёль и вовсе замер. За все годы дружбы Кёнсу при нем никогда не плакал. И с этого момента их дружба дала трещину. — Где ты был, чёртов идиот?! — омега злобно поднял свой взгляд из-под бровей, отчего сердце альфы сжалось. В его больших глазах плескалась вселенская грусть, один к одному смешанная с неимоверной радостью, нежностью и… любовью? Тогда Чанёль раз и навсегда решил для себя, что Кёнсу никогда не должен плакать. — Я… Кёнсу, не плачь… Все, на самом деле, было намного проще. Нет, Чанёль не собирался бросить своего друга. И он не забыл про него. Напротив, он думал об омеге каждую секунду: свободную или не очень. Бережно почти лелеял в голове его образ. Маленький рост. Длинная черная челка. Бледная кожа. Огромные глаза, обрамленные густыми, но недлинными ресницами. Синяки под ними же. Пухлые губы. И родинка за ушком. Чанёль вдруг понял, что этот омега идеальный. С морщинками на лбу. С угловатыми плечами. С подростковыми несовершенствами кожи. В ту секунду он как раз дочитывал книгу, которую дал ему его идеальный друг. До встречи оставалось всего пара часов. И вдруг… Он представил, что Кёнсу и он могли бы быть парой. Держаться за ручки и иногда обниматься. Самой настоящей парой, как его родители. Уши у него по обыкновению вспыхнули так же, как и книга, которая все еще лежала в руках замечтавшегося альфы. Только если уши ярко-красными искорками смущения, то книга — рыжими языками пламени. Она выгорела за считанные секунды, пока шокированный мальчишка просто стоял и смотрел, думая, как бы ее потушить. Ведь он пообещал, что с книгой ничего не случится. Но с ней случилось. Причем случилось так, что от толстого романа в красивом переплете осталась только горка пепла. Не мудрено, что альфа просто боялся идти на встречу с омегой с этой кучкой, так скажем, книжных останков. Только через неделю альфа набрался смелости показаться Кёнсу на глаза. В конце концов, он успел соскучиться, а мысль о том, что он перед смертью увидит пускай и злого омегу, немного да согревала. Но то, что произошло… Чанёль этого просто не ожидал. Кёнсу даже смеялся с его рассказа, правда, сквозь слезы, потому что альфа очень старался посмешнее жестикулировать, чтобы хоть чуть-чуть компенсировать свою глупость и недельное отсутствие. Кёнсу смеялся. И это было лучше наградой, для альфы с надломленной дружбой. А потом долго рассказывал о своей жизни все-все, отчего рыжий альфа мрачнел и мрачнел. Снова пытался развеселить. А потом и вовсе убежал куда-то минут на пять, возвращаясь с букетиком ромашек, даря их шокированному и немного смущенному омеге. Тогда Кёнсу впервые оставил брата одного так надолго. Тогда они с Чанёлем в первый раз поцеловались. И омега совсем не сопротивлялся, хотя и был смущен. А вот сейчас сопротивляется, из-за чего альфа ворчит и прижимает его к себе крепче, почти по-щенячьи поскуливая. — Я же знаю, что ты вовсе не читаешь! — Чанёль по-омежьи дует губы и требует от омеги еще поцелуй, на что Кёнсу только закатывает глаза и отодвигается на покрывале, которое уже давно тут и хранится, под деревом, потому что сидеть просто на земле уже немного прохладно. — Я ее сейчас сожгу. Кёнсу! Обрати на меня внимание. А Кёнсу напротив, кажется, дразнит альфу, отворачиваясь и утыкаясь в книгу, уворачивается от поцелуев, хмурится и делает вид, что Чанёля здесь вообще нет. Только вдруг чувствует, как парень предпринимает запрещенный маневр, проводя горячим носом по бледной коже за ушком, щекоча и все еще тихо повторяя имя омеги, заставляя инстинктивно повернуть голову. У Чанёля горят глаза. Не как обычно. — Ты так вкусно пахнешь, — тянет альфа, отчего в животе у омеги просыпаются бабочки. Так происходит не в первый раз, однако обычно Чанёль говорит это с другой, более сладкой интонацией и то только тогда, когда ему что-то нужно. А сейчас у альфы в темных, чуть раскосых глазах плещется пламя, заставляющее Кёнсу тихо сглотнуть и отвести взгляд, неловко краснея. — Лесной голубикой. Кёнсу-я. Тон альфы снова меняется, и его чуть низковатый голос ласкает слух смущенного омеги. Кёнсу уже давным давно привык к тому, что ему можно открыться, можно обнять, если очень хочется. И прижаться. Можно посмеяться и погрустить. Но к тому, что Чанёль альфа, к тому, что его глаза загораются каким-то безумным пламенем и даже черты лица чуть меняются, к тому, что он — альфа, Су все еще не привык. И это заставляет внутри все перевернуться. И не только у омеги. Потому что, когда у Чанёля сносит голову от невероятного аромата своей пары, он хочет укусить его. И не один раз. Он хочет закусать его полностью, надышаться любимым ароматом, вжать омегу в дерево, раздеть и закрыть собой. И пускай Чанёлю каждый раз очень неловко за свои мысли, когда отпускает, стыдно представлять подобное, то сейчас он не чувствует ни грамма неловкости за свои мысли. — А ты пахнешь просто отвратительно, Чанёль. Старой сожженной бумагой. Не мешай мне, — Су, конечно же, врет, пряча взгляд в книге и изо всех сил стараясь понять то, что читает. И определенно делает это зря, потому что Чанёль — избалованный ребенок, который снова тянется к бледной шейке своего некогда друга. И, прикладывая немного силы, притягивает его за ноги к себе, бесцеремонно нависая сверху.