Замена вашего менеджера

      Пейзаж за окном становился четче. Поезд замедлялся.       Кана отвлеклась от книги, убавила громкость в наушниках и посмотрела на цифровое табло, предупреждающе подмигивающее пассажирам.       Машинист обещал прибытие в Киото в течение десяти минут. Значит, пора собираться.       Спрятав сборник поэзии в рюкзак, Мацуока снова пожалела, что вообще его взяла. Прошлой ночью она не могла уснуть, мучаясь от пришедшего накануне откровения. Дрема соизволила снизойти ближе к утру, поэтому Кана едва-едва вытащила себя из кровати. Настроение перед долгожданной поездкой оказалось на нуле.       Поэтому, чтобы не довести себя до нервного срыва, Кана решила оставить Мидориму и мысли о нем максимально далеко. В Токио — идеальный вариант. Пока не решит, что с этим делать.       Черт возьми, да может ей вообще показалось? Убедила себя бог весть в чем, после лагерной усталости и не такое в голову придет.       Но утром Кана то и дело спотыкалась взглядом об убранную на полку книгу, а перед выходом не вытерпела и вообще забрала ее с собой. Всю дорогу Мацуока делала вид, что читает хокку, а сама… Возвращалась к воспоминаниям о лагере.       «Мидорима ведь непроходимый скряга, — сокрушалась она мысленно. — Как он вообще мог забыть забрать книгу? Или же… Может быть, он хотел оставить ее у меня?»       Какой бред все-таки!       Хотел он оставить свой счастливый талисман у девчонки, с которой собачился почти весь триместр…       Тушите свет. Видимо, она все же сходит с ума.       С этим выводом Кана в толпе остальных пассажиров выбралась из синкансена и побрела с перрона к выходу.       Мрачные мысли так бы и одолевали ее, если бы Кана в один момент не подняла голову и не вспомнила, куда и для чего приехала.       Мацуока Сецуна казалась страшно похожей на дочь. Именно так, не наоборот — наверное, из-за совсем несвойственной возрасту моложавости. У них был на двоих один овал лица и такие же одинаковые черные волосы, которые обе привыкли зачесывать назад.       Глаза у Сецуны были голубыми, но Кана знала, что без линз мать тоже ни черта не видела уже в радиусе вытянутой руки.       Приметив друг друга, слишком уж похожие родственницы ускорили шаги навстречу. Наконец они остановились и почти одновременно выпалили:       — Привет.       — Здравствуй.       После чего замерли, словно не знали, что делать.       Кана по ней скучала. И сейчас, стоя напротив матери, осознавала это в разы сильнее. Но они не виделись так долго, что условности как будто жали в плечах. Не зная, что дальше говорить, Кана выдавила из себя улыбку. Сецуна ее отзеркалила и визуально расслабилась.       — Пойдем, нас ждут у машины, — она взяла чемодан Каны за ручку и покатила по ровному асфальту.       Как послушный утенок, Мацуока-младшая засеменила следом.       На парковке их ожидал незнакомый Кане молодой человек. Заметив их приближение, он рассеяно растрепал светлые волосы и воскликнул:       — Семпай, позвольте!       — Будь добр, Ячи, — сдержанно ответила ему Сецуна.       Забрав у нее чемодан, Ячи разблокировал машину и подхватил чемодан под недоуменный взгляд Каны.       — Вы, должно быть, Кана-сан? — запоздало уточнил молодой человек.       — Верно, это Кана, моя дочь, — ответила Сецуна. — Кана, это Ячи Шиджеру, мой новый ассистент.       — Добрый день, — для протокола бросила Кана.       На самом деле ее интересовало совсем другое.       — Ты сейчас на работу?       Сецуна ответила, не глядя на Кану.       — Да, нужно будет заехать еще на пару часов.       — Ясно.       Они сели в машину. Отвернувшись к окну, Кана постаралась безболезненно проглотить горький осадок. А чего она ожидала? Это же мама. Хорошо, что вообще встретить смогла.       В тот раз ее забирала прошлая помощница. Сецуна долго извинялась, и Кана простила. Сама не знала почему — наверное, потому что так надо.       Наверное, поэтому простит и сегодня.       — Как лагерь? — осторожно спросила Сецуна с переднего сидения, когда машина вырулила на оживленную магистраль.       — Отлично. Устала только немного.       — Лагерь? — всполошился за рулем Ячи.       Мама ответила учтиво, но без подробностей.       — Кана — менеджер баскетбольной команды своей школы. Они только что вернулись с летних сборов.       — Баскетбол? Необычно для девушки… Крутая — прямо как вы, да, семпай? Я вот в школе в бейсбол играл, но у нас менеджера не было…       «Слишком разговорчивый. Интересно, сколько продержится?» — с ленцой подумала Кана.       — Я просто заменяю. Их настоящий менеджер, моя одноклассница, на длительном больничном.       — Все равно круто! Моя младшая сестра вот, например, вообще мячей боится. Физкультуру в школе терпеть не может!..       «Даю время до декабря».       Ассистенты под крылом Мацуоки Сецуны не задерживались. Кто-то не справлялся к задачами, кто-то с темпом работы, но большинство — с характером и укладом жизни своего «семпая».       Мама слыла сложным человеком.       «Вы сильно похожи», — любил замечать Арата.       Они въехали в престижный жилой район, сплошь заставленный невысокими многоквартирными домами. Заехали на новокрученную подземную парковку, и, когда Ячи достал из багажника вещи Каны, Сецуна сказала:       — Подожди здесь. Я вернусь через десять минут.       Они оставили помощника позади, а сами поднялись на второй этаж.       — Ты не забыла ключи?       — Обижаешь.       Мама слегка усмехнулась.       — Славно. Но я все равно сделала тебе еще один комплект дубликатов.       В просторном коридоре они распрощались.       — Домработница должна была оставить ужин в холодильнике. Квартира — в твоем распоряжении. Я вернусь через пару часов. И, Кана…       Мацуока оторвалась от задумчивого созерцания икебаны, стоявшей на тумбе для обуви, и взглянула на мать.       — Прости, что так получилось.       — Не извиняйся. Я все понимаю.       — Спасибо. Порой мне кажется, что мир тебя не заслужил.       «А мне порой кажется, что это я не заслужила такой мир».       — Ты не встречаешься сегодня с Мичиру?       — У нее дела. Мы договорились собраться завтра.       — Вот как.       Когда входная дверь закрылась, Кана со вздохом покатила чемодан в гостевую. Сколько бы раз она ни приезжала к матери в гости, язык не поворачивался назвать эту комнату «своей».       Наверное, потому что она была максимально обезличена. Никаких дорогих сердцу безделушек, пустой шкаф, хрустящее постельное белье. Оставив вещи у порога, Кана подошла к окну и раздвинула темные шторы. Вид одинаковых домов напомнил ей о дне, когда она оказалась в этой квартире впервые.       Три года назад. До того мать приезжала видеться в Токио — в их старый, заваленный хламом и воспоминаниями дом. А тем летом позвала в Киото — «на новоселье».       «Надо бы отзвониться отцу», — подумала Кана, отнекиваясь от невеселых дум.       Чтобы занять себя, Мацуока погрузилась в дела. Разобрала чемодан, отгладила вещи и заполнила ими полки. Включила телевизор, послушала прогноз погоды — сначала здесь, затем в Токио.       «Даже не жарко. Вот когда лагерь пришелся бы впору».       Так наступил вечер. И Кана услышала, как мать у порога снимает туфли на устойчивом каблуке. Бросив сборник стихов, она выбежала к Сецуне. Носки забавно заскользили по выстеленному плиткой полу.       — Ты не ела? — строго спросила мама, передавая Кане картонную коробку.       — Аппетита не было, — честно отчиталась Мацуока, открывая крышку. — Если ты голодна…       — Тогда поужинаем вместе.       В коробке лежали шоколадные пирожные. Почти такие же, которые Кана считала любимыми. «Почти» — потому что в Киото те же не пекли.       На кухне Сецуна по очереди разогрела стаю контейнеров, в которых домработница оставила им еду. Глядя на ее методичные движения, Кана неуютно заерзала на стуле.       — Завтра я вернусь только вечером…       — Забей. Мичиру придет утром, мы проведем вместе весь день.       Сецуна придирчиво вгляделась в лицо дочери и предположила:       — Наверное, вам многое нужно обсудить.       Кана хило усмехнулась.       — Не то слово.       С ужином они расправились в тишине. Допив чай, Кана потянулась было к раковине с грязной посудой, но Сецуна ее остановила:       — Оставь, домработница завтра уберет.       — Да мне же не сложно…       — Боги, Кана, воспользуйся тогда хотя бы посудомоечной машинкой.       Арата говорил, что они очень похожи. Но сама Кана этого словно не замечала — да, она с матерью делила в характере педантичность и исполнительность, но даже подход к этому у них был слишком разный. Разве что…       «Может быть, живи я с ней, эти отличия не казались бы такими критичными».       Или, живи Сецуна в их с отцом дурдоме, и она бы вела себя иначе. Мотнув головой, Кана поспешила загружать посудомоечную машину, чтобы отвлечься от странных мыслей. Она и так часто с ними сталкивалась, когда приезжала в Киото, а теперь, на фоне школьных потрясений, как будто превратилась в один большой оголенный нерв.       — Хочешь что-нибудь посмотреть?       — Не знаю. А ты?       — Понятия не имею, чем сейчас увлекается молодежь.       «Я смотрю только записи матчей и гороскоп Оха Аса», — первым делом подумала сказать Кана, но осеклась. Ответ матери отдавал отчаянием — неловким, как и все их взаимодействие. Сецуна тоже с трудом подбирала слова, ни в коем разе не желая ее обидеть.       Мысль об этом приятно погрела Кане грудь.       — Комедии?       Мама согласилась со странным воодушевлением.       — У меня как раз есть парочка на примете…       Так они перебрались в гостиную. Сецуна стянула с затылка увесистую заколку, распустив блестящие волосы, и сменила офисные линзы на домашнюю оправу очков. Бросив быстрый взгляд на материнский профиль, Кана отстраненно заметила, что Сецуне удавалось сохранять свою «идеальность» даже в неформальной обстановке.       Точеная, выструганная из дерева — или нет, даже из железа — статуэтка.       — Что с учебой? Ты не рассказывала, как закончила триместр.       — Сносно. Химия подвела, но ты знаешь…       — Да. Тебе не мешают занятия клуба? Каждый раз, когда ты звонила, то либо шла с тренировки, либо готовилась к ней.       Мацуока едва подавила усмешку. Как же странно было слышать это от человека, который на вопрос «что делаешь?» постоянно отвечал «работаю».       — Все хорошо. Мне давали… Перерывы, чтобы готовиться к тестам.       О позорном проигрыше Сейрин Кана при матери не упоминала — не думала, что такие подробности будут действительно интересны. Сецуна никогда не интересовалась баскетболом больше положенного — больше родителя, чей ребенок, оставшийся за пятьсот километров, в него играл.       Объяснять человеку, далекому от структуры межшкольных, нюансы соревнований представлялось пыткой. Признаваться, что эти самые соревнования ее нехило ранили — пыткой особой жестокости.       За легкой беседой, прерываемой редкими смешками над сценами из ситкома, они не заметили, как небо за окном окрасилось в темные цвета. Когда пришло время готовиться ко сну, Кана застыла на пороге:       — Мам.       — Да? — растерянно отозвалась Сецуна.       «Говорить или не говорить?»       Наверное, это нормально. Делиться с матерью своими переживаниями. И своими — какой все-таки стыд! — «увлечениями». Кана всю жизнь думала, что ей неинтересны отношения, мальчики и прочие розовые сопли, над которыми вздыхали одноклассницы. Но теперь сборник хокку тяжелым грузом повис на душе.       Сецуна выпрямилась, выжидая, что ей хотела сказать дочь в холодной закрытой позе. Она старалась быть хорошей матерью. Правда старалась.       Но что-то в ее движениях заставило Кану подумать: «Нет».       Не сегодня. Может быть — позже.       — До завтра.       Сецуна поправила очки, точно попытавшись спрятать глаза. Кана сама так часто делала, поэтому без труда распознала уловку.       — Да, до завтра. Доброй ночи, Кана.       Чокнутая семейка. Все, что про них говорили соседи — все правда.

***

      Звонок разрывался, как сумасшедший. Забывшая, где остались лежать очки, Кана опрометью понеслась открывать дверь. Она проснулась полчаса назад, и, откровенно говоря, пока не начала соображать в полные возможности мозга. В голове еще стоял мерзкий туман «перестройки» — кто я, где я и почему я?       — Да иду я, иду, — проворчала она, принявшись отпирать замок.       Пальцы, тоже разленившиеся после долгого сладкого сна, едва слушались. Наконец, совладав с ними, Кана широким движением распахнула дверь.       По ту сторону порога стояла высокая поджарая девушка. Темные, как небо ночью, глаза и волосы теплого, как горький шоколад, оттенка. На носу, гонимая солнцем, плясала гордая орава веснушек.       — Кана, — прошептала она, застывшая в дверном проеме.       — Мичиру, — в тон выдохнула Мацуока.       В следующее мгновение они порывисто обнялись, сжав ребра друг друга в крепкой хватке. Расцепились лишь тогда, когда поняли, что воздух в легких имел противное свойство заканчиваться.       — Ты подстриглась, — заметила Кана.       Камата повела плечом и как бы невзначай заправила короткую прядь за ухо.       — Ага… Наверное, к слову не пришлось.       «Такое по телефону и не расскажешь», — мрачно подумала Мацуока. Дружба на расстоянии — дело неблагодарное. Осознав, что невеселые мысли слишком ей овладели, Кана попятилась и жестом пригласила Мичиру пройти.       — Я почти собралась. Найти бы только очки, вообще не помню, куда дела…       Мичиру закрыла дверь и хмыкнула.       — Что? — недовольно фыркнула Кана.       Камата без лишних слов поднесла ладонь к ее голове и непринужденным движением опустила закрепившуюся на макушке оправу на переносицу. Кана переваривала «магию» секунду, а потом едва подавила желание врезаться лицом в стену.       — Черт возьми.       — Хотя бы это не меняется, — захихикала Мичиру, после чего взяла Мацуоку за руку и повела вглубь квартиры. — Пойдем, помогу тебе собраться. Нам надо очень многое обсудить.

***

      Они проболтали несколько часов. Увлеклись настолько, что Кана только к обеду вспомнила, что все еще стояла в пижамных штанах, а во рту у нее еды не было со вчерашнего вечера. Развалившаяся на ее кровати Мичиру сложила ладони на животе и заявила, что оставленную в холодильнике еду они есть не будут.       Поэтому, дождавшись, пока Мацуока все-таки соизволит собраться, потащила ее гулять.       Кана приезжала в Киото не один раз, но практически не знала город, довольствуясь дорогой от станции и окрестностями микрорайона, где жила мать. Изредка Сецуна вывозила ее в «большой мир», но сама Мацуока не видела смысла ходить так далеко.       Каникулы она проводила затворницей.       Теперь же у Каны появилась причина и возможность выучить Киото получше. Имя у причины было Мичиру, а фамилия у возможности — Камата.       Подруга завела Кану в ближайшую закусочную и заказала что-то на свой вкус. Мацуока даже не вникала в детали своего предполагаемого завтрака — она лишь слушала, как бойкая Камата делилась впечатлениями о последних событиях жизни. Начинался монолог, разумеется, со слов «да нечего рассказывать».       Этой весной семья Мичиру переехала из Токио в Киото. Причина — трагичная, но избитая: болезнь бабушки. Мать Каматы перебралась в столицу в студенчестве, поэтому, будучи единственным ребенком, оказалась вынуждена вернуться в город своей юности, чтобы выполнить дочерний долг.       Вместе с собой она повезла, разумеется, мужа и детей — Мичиру с ее младшим братом. Так закадычным подругам пришлось расстаться.       Вырученных с продажи дома средств хватило, чтобы устроить Камату в приличную старшую школу. Мичиру поступила в Ракузан. Поэтому поводов к рассказу у нее было достаточно.       Подкрепившись, подруги продолжили покорять Киото. Камата познакомила Мацуоку с прелестями местного транспорта, прожужжала уши относительно лучших парков и мест для развлечений. Они даже доехали до дома Мичиру, где Кана лично поприветствовала бабушку и младшего брата Каматы.       — Тебя здесь чем кормят? Дрожжами? — сварливо поинтересовалась Кана.       Котаро заметно прибавил в росте за время, что они не виделись. То есть, за четыре месяца.       — В этом возрасте все дети быстро растут, — миролюбиво подсказала бабушка Камата. — Мичи-тан тоже в его годы вытянулась.       Она поставила перед «детьми» целую тарелку гостинцев. Отбросив желание спорить, Кана принялась жевать. Все-таки у них в семье все были высокими. Не даром Мичиру здорово преуспела в баскетболе.       Вечер Мацуока и Камата встретили на заднем дворе. Растянувшись на стриженой траве, подруги улеглись висок к виску, ногами в разные стороны.       — Оставайся на ночь у нас, — ловя закатное солнце лицом, предложила Мичиру. — Ма договорится с Сецуной-сан. Не потеряет тебя. А завтра я тебе покажу кое-что еще.       Прикрывшая глаза Кана ответила сразу же:       — Хорошо.       Она не чувствовала усталости. И уж тем более не ощущала себя пресытившейся от общения с Каматой.       Все-таки раньше они никогда не разлучались на столь долгий срок. Да… Никогда.       Мацуока встретила Камату в детском саду. Арата рассказывал, что кто-то из группы отобрал у Каны ведерко для песка и отказывался отдавать. Не привыкшая к спорам Мацуока договориться с обидчиками не смогла. Тогда к ней на помощь пришла Мичиру.       Ее же мать говорила, что Камата здорово отлупила тех детишек своим пластиковым совком. Кана не помнила подробности истории — только вышитый на рубашке подруги значок с именем четко отпечатался у нее на подкорке мозга.       «А я только твое зареванное лицо помню, — заявляла Камата, когда кто-то заводил речь об их знакомстве. — И очки те, громадные, которые на тебе тогда были».       Их матери были родом из Киото, поэтому как-то сразу нашли общий язык. Позже выяснилось, что они жили совсем рядом. Иногда с детского сада их забирал Арата, иногда — отец Мичиру. Когда родители Каны работали допоздна, она коротала вечера в доме Каматы. Мичиру же стала частым гостем в квартире Мацуоки по выходным.       Потом они поступили в одну младшую школу. Отучились вместе шесть лет. Долгие шесть лет, за которые произошло много всего — возвращение Сецуны в Киото, например. У Каны никогда не было братьев или сестер, да и родственников своих помимо родителей она знала из рук вон плохо. Зато у нее была Мичиру.       Мичиру, которая выбрала им среднюю школу. Мичиру, которая втянула Мацуоку в баскетбольную команду. Мичиру, которая мелькала почти на всех фотографиях Каны.       Когда семья Камата столкнулась с необходимостью переезда, Сецуна помогла им с перевозками и логистикой. Тогда Кана поняла, что их дружба приобрела в действительности семейный масштаб. Да Мичиру знал даже весь персонал больницы Кусумото, а Цубаки-сан лично поздравляла ее со всеми праздниками!       И как ее, такую родную и незаменимую, можно было отпускать в другой город?.. Пусть даже проклятый Киото, в который Мацуока сама ездила, как в командировки?..       Кана повернула голову на бок и сказала тихо, но уверенно:       — Я по тебе скучала.       У нее никогда не получалось общаться со сверстниками и заводить знакомства. Но с Мичиру все выходило легко и естественного, как в откровениях с самой собой. Они ведь знали друг друга как облупленных.       Ее самая близкая подруга. В определенные моменты жизни — единственная.       Камата тоже посмотрела на нее и сказала:       — Я сильнее.       Посмотрев немного одна второй прямо в глаза, они рассмеялись. Мичиру — громко и заливисто, Кана — сдавленно и тихо. И смеяться так подруги могли долго, потому что остаток лета для обеих представлялся благодатной наградой — за все время, которое они не могли увидеться.       — Ну вы идете фильм смотреть? — закричал из открытого окна им Котаро. — Мама поп-корн сделала, сколько можно ждать?!       Мичиру приподнялась на локте и ответила:       — Идем!       Затем предложила Кане:       — Наперегонки?       Мацуока уже села, подобрав ноги.       — Я всегда бегала быстрее тебя.       — Вот и посмотрим, не растеряла ли хватку.

***

      На следующий день они проснулись поздно. Кана спала, как убитая, всю ночь — подавляемая эмоциями усталость дала о себе знать. Мичиру тоже едва выползла из-под одеяла и не прекращала жаловаться на ноющие ноги.       — Нет, давай сегодня передвигаться хотя бы на автобусах…       Кана пожала плечами и, согласившись, прикончила свою миску с хлопьями. Ее больше беспокоила затекшая шея — спали они, как в детстве, вдвоем на одной кровати. Мацуока во всех красках вспомнила, как Камата любит раскидывать руки-ноги и толкаться во сне. Неудобная поза только подкрепляла соблазн улечься на пол, но принципиальность Каны оказалась сильнее.       Перед выходом они «залипли» у телевизора на почти что церемониальные десять минут.       — Поздравляю, — ухмыльнулась Камата, — Девы сегодня на первом месте. Цвет — серый, счастливый талисман — попурри.       — Переживу как-нибудь сегодняшний день без французских пьес.       — А у меня четвертое место и…       — Цвет — желтый, талисман — щетка для обуви. Пойдем уже.       Мичиру с недоумением оглянулась:       — И что, даже не будешь ныть, что все это «брехня и разводилово»?       Мацуока закатила глаза.       — Не буду.       — Кто ты и что сделала с моим любимым скептиком?       — Я просто надеюсь, что когда-нибудь ты это перерастешь.       «Все вы когда-нибудь это перерастете».       — Да оно реально работает!       — Ага. Пойдем?       Но Мичиру осталась на месте и начала сосредоточенно тыкать кнопки на пульте.       — Подожди, — попросила она, перематывая запись программы. — Я хочу еще посмотреть Близнецов.       — Зачем тебе Близнецы? — Кана поправила съехавшие очки.       Криво ухмыльнувшись, Мичиру остановила перемотку гороскопа.       — Все тебе расскажи… О! Ух, девятое место! Вот это ей сегодня не повезло. Надо поискать на остановке конверты… Или что-то золотое…       — Да кому?!       — Неважно, — Камата бросила пульт на подушки дивана. — Ты запомнила?       — Близнецам — конверты и золотой, Тельцам — щетка и желтый, а Девам — серый и попурри.       — Мы все-таки идем искать тебе попурри?       — Завались, а, — устало попросила Кана и подтолкнула подругу к выходу.

***

      Мичиру привезла ее к школе. Кана узнала это здание, еще когда только его угол показался из-за деревьев.       Старшая школа Ракузан.       «Какая громадина. Как будто корпус больше, чем у Шутоку… И определенно — новее, чем у Шутоку».       Они дошли до ворот, когда Кана вдруг заупрямилась и застыла прямо у величественной таблички с названием.       — А мне туда вообще можно?       — Что за вопросы? — удивилась Камата, поправляя рюкзак. — Разумеется, можно.       — Но я ведь не учусь здесь.       Мичиру обреченно вздохнула.       — Как же меня иногда бесит твоя правильность. Пойдем, — она подцепила Кану под локоть. — Ты не в библиотеку, студенческий билет проверять не будут. Так чисто, прогуляться по территории.       — И все же. Зачем ты вообще меня сюда притащила?       — Терпение, моя дорогая, — отрезала Камата, снова заглядывая в телефон. — Она уже совсем скоро должна появиться…       Загадочность Мичиру здорово раздражала Кане нервы. Особенно те, что отвечали за правый глаз — тот вот-вот обещал начать дергаться. Камата всю дорогу провела в переписке, точно поддерживая «деловой контакт». Или планируя что-то.       «Что-то нехорошее», — по опыту подозревала Кана.       Вдруг Мичиру замерла и растерянно усмехнулась.       — Ты только это… Особо не верещи, ладно? И дышать не забывай, а то у тебя от шока бывает, я знаю.       — Камата, — угрожающе промолвила Кана.       Подруга миролюбиво вскинула руки:       — Да все нормально! Просто… Слушай, я сначала и сама не верила. А потом — не знала, какими словами лучше объяснить. Потом подумала, что я и так перед ней виновата, чтобы за спиной трепаться. И решила, что лучше ты сама все увидишь.       — Я тебя убью.       Обдув лицо с помощью все-таки купленного на остановке конверта, Камата таинственно заулыбалась:       — Всенепременно. Но позже. Кстати…       Она с видом бывалого шпиона выглянула из-за плеча Каны.       — Нас уже ждут. Пойдем, пойдем!       Бодро зашагав вдоль школьной тропинки, Мичиру заставила Мацуоку с настороженностью озираться. Внутренняя территория Ракузана, как и любой другой школы, в летнее время не радовала многолюдностью.       Однако один силуэт, скрытый в тени козырька административного здания Кана все-таки рассмотрела. Человек стоял к ним спиной, и кого именно Камата хотела ей представить, продолжало оставаться непонятным.       «Я-то уже думала, что она меня с парнем знакомить собралась», — усмехнулась про себя Мацуока.       Фигура же была определенного женская. Широкие, почти спортивные шорты, загорелые длинные ноги — явно тренированные, Кана в таком соображала. На плечах — свободно болтающаяся клетчатая рубашка. Выглядела девушка так, словно совершенно случайно сюда забрела.       «Не так я представляла себе учеников этой школы. Хотя… Судя по Мичиру, тут учиться может кто угодно».       — Ваше высочество, пажи прибыли, — заявила Камата, отсалютовав свободной рукой.       Той, которой не обнимала Кану за плечи с покровительственностью действительно знатной особы.       Девушка, услышав Мичиру, к ним повернулась.       — О. Привет.       Из-за резкого движения из ее уха выпал наушник и закачался, как маленький маятник. Незнакомка сняла бейсболку, и кудрявые светлые волосы, до сего момента державшиеся, видимо, на одном честном слове, рассыпались у нее по спине и груди.       Слишком длинные волосы. Кана их узнала.       — Что же, хочу представить вам… — торжественно, с лишним пафосом взяла слово Камата.       Но в этом уже не было нужны.       Прямо на них, широко распахнув глаза цвета июньского неба, смотрела Ока Нагиса.