БЕДЛАМ

— Ты фантазёрка, Свон, — Регина перебирает, исписанные аккуратным почерком Эммы, листки. — Вас всех избаловало телевидение. Где маги, феи, колдуны и ведьмы одним щелчком пальцев превращают тыкву в карету, а грязных оборванок в принцесс. — А разве это не так? — Эмме очень нравятся эти вечерние посиделки в кухне. Регина поставила в духовку пироги и у Генри, который сидит перед телевизором, ушки на макушке — ждёт, когда его позовут к столу. — Магия это вмешательство в дела реальности. Довольно грубое. Тебе или надо буквально изнасиловать её в извращённой форме, или уговорить. Умаслить. Соблазнить. Она или припомнит тебе потом и отомстит, или потребует плату за свои услуги. Но самое сложное и трудное это услышать и понять, что хочет сама реальность. И исполнить её просьбу. — А колодец? — выражение на лице у Эммы самое детское. Словно ей снова года четыре. — Он действительно возвращает утерянное. Но не стоит с этим экспериментировать, Свон! Это тебе не Шляпа Волшебника — неизвестно каких ещё демонов ты вызовешь из собственного прошлого. Каких призраков оживишь и какие скелеты вдруг начнут выходить из шкафа. — Ну, а как с исполнением желаний? — Эмма буквально сверлит Миллс глазами и в этот момент очень походит на собственного сына, когда тот, ещё совсем маленьким, слушал сказки перед сном. Регина часто просто рассказывала сыну о себе: «Одна принцесса…» Приходилось приукрашивать — этому крохе пока рано знать, что в конце рыцарского турнира на ногах оставалась хорошо если половина участников и что раненные умирали, потому что в Зачарованном Королевстве не слышали о пеницеллине и МРТ, анестезии и простейших способах дезинфекции, а многие рыцари были до того суеверны, что боялись обратиться даже к относительно безобидной деревенской знахарке — среди них, конечно, хватало талантливых ведьм, но… — Нет. Если это было так просто, то из колодца выгребали бы бумагу тоннами… За исполнением самых заветных желаний многие и шли к Тёмному. Чем это кончается им было известно, но… Его дверь была всегда открыта. Как капкан. И столько попалось… — И ты… — В самом начале моя мать. Потом я. Твои родители ходили к Тёмному в темницу и что он там им наплёл, не знаю, но в результате его интриг ты осталась сиротой на двадцать восемь лет. Эмма сердито фыркает: — Я ей и осталась. Этого уже не изменить. Регина мысленно вздыхает: «Как ты упряма, девочка…» Королеве приходилось видеть таких — тех, кому приходилось буквально выживать. Прятавших свои страхи и боль за бравадой и дерзостью, считавших слёзы непростительной слабостью. Её саму муштровали с самого детства и упрямства ей не занимать. — У тебя не будет других родителей, Свон. Бери, что дают. Эмма фырчит, как ёж и презрительно морщит нос: — Эту пару малолеток? Поздновато начинать держаться за мамочкину юбку. Регина только вздыхает: — Ты прячешь это от всех, но в глубине души ты всё та же маленькая девочка, что так надеялась на чудо… — Я её ненавижу… Эту малолетнюю дурочку. Которая, после всего с ней произошедшего, должна была бы уже поумнеть. — Потерянная девочка… Которая сильно обожглась и теперь не верит никому. Неприкаянная. — Ты тоже. Мы очень похожи, Ваше Величество. — Я знаю, — Регина смаргивает слезу и выглядывает из кухни. — Генри! Мой руки — пироги поспели.