Ночной гость

             Гудение старого компьютера сравнимо с далеким гулом взлетно-посадочной полосы. Может, так всегда было, может, что-то давно безвозвратно испортилось, но внутренние вентиляторы не справлялись с охлаждением. Они крутились, шумели, нагревая и электризуя смешанный с пылью воздух и выталкивали его наружу, в крошечный кабинет с заклеенными бумажным скотчем окнами. Пыль плотным серым полотном оседала на поверхностях, по дыхательным путям пробиралась в горло. От многочасового напряжения слезились глаза и развивалась мигрень.       Человек так устроен, что привыкает ко всему. К рутине он тоже привык: день за днём без смысла и цели, с восьми утра и до позднего вечера словно в болоте, чуть тёплом, затхлом, поросшем вязкой трясиной. Свет через толщу торфяной воды кажется блёклым, сопротивляешься, тянешься к нему, но погружаешься глубже. Трясина засасывает. И вроде бы самому давно тошно, сам изнываешь от жажды жизни, какого-то свежего ветра, путь холодного, острого, как кромка льда или влажного, как морской бриз. Потока, порыва, чтобы ударил в лицо, пробрался под одежду, под приросший свитер, каждую клеточку застывшего тела заставил проснуться, дышать и дрожать себе в унисон.       Серость просочилась внутрь.       Когда выключаешь вечером компьютер, и гул кулеров смолкает, остаётся одна пустота. В конторе ни души, слишком поздно. С улицы, сквозь мутные окна пробралась тьма. Расползлась по углам, где днём сидели люди, затекла под фанерные столы, кралась по стенам, огибая, дразня последний источник света — тусклую плафонную лампу. Скоро тьма и её поглотит.       До полуночи оставался час. Впереди ждала лишь дорога.       Смысла стоять на остановке не было: автобусы — транспорт детей и стариков, после девяти никогда не ходили. До дома пешком долговато: сначала небольшой участок вдоль центральных улиц, а потом — темные переулки и дома-дома-дома частного сектора. Большая часть пути придется на объездную.       Старая Zippo с трудом рождает огонь. Первая затяжка придает сил. В темноте огонек сигареты кажется единственным живым существом. Вокруг — ободранные двухэтажные сталинки, обвитые желтыми змеями газовых труб, спины покосившихся гаражей, куски арматуры на обочине. В центре почище, но центр — квартал, все остальное едва ли имело право считаться городом.       Фонарь горел через три тусклым желтым светом, у самых лампочек мелькали редкие капли моросящего дождя. На пустынных улицах статичность и безысходность жизни маленького города ощущается особенно остро: время упущено. Для тех, кто после школы не поступил в другой город, шансов выбраться уже нет.       После заката время ощущается по-другому. Ночью каждый город преображается, теряет назойливую дневную суету. Мегаполисы заполняют ее яркими огнями, светящимися вывесками, музыкой и кипящей с каждого угла жизнью. У нас же все иначе.       Безлюдно. Тихо. И темно. Каждое корявое дерево, пустой двор, разбитая дорожная яма — дышат тоской; две фигуры спорят в побитом и заклеенном скотчем деревянном окошке; их крики — проспиртованные драмы.       Чудь дальше, справа, по ту сторону накатанной грунтовой дороги, стоит закрытый с советских времён и огороженный ржавым забором клуб. В каждом городе есть такой. Двухэтажный, цветом походящий не то на песок, не то на горчицу, с треугольной крышей, в центре которой навеки застыл советский герб, и высокими белыми колоннами. Когда-то там были творческие кружки и библиотека. Школьники в коричневой форме, мужчины и женщины всех возрастов читали там бессмертную классику, заучивали стихи модных Маяковского и Есенина.       От былой жизни остались лишь прогнившие полы, поломанные полки шкафов, да разорванные грязные книги. Кое-где на стенах сохранились выгоревшие обрывки старых плакатов — наше наследство ушедшей эпохи.       От ботинок стали разлетаться брызги.       За клубом стоит единственная в городе школа. В глубине детской площадки противно скрипнули качели, пустив затяжки по сонной тишине. Ветер. Может, кошка вышла на охоту. Мой взгляд лениво скользит по заросшему дворику. Как будто бы там, внутри, действительно кто-то есть. Подальше, за турниками, близь голого кустарника стоял туманный силуэт.       Одинокая тень.       Чем ближе я становился к старым качелям, тем эфемернее ощущалось собственное тело, плыло пространство. Легкие переполнялись кислородом, а мысли заглушал белый шум. Силуэт впереди то становился совершенно четким, то снова размывался, словно смотрел я через запотевшее лобовое стекло. На меня никто не оборачивался.       Подойдя совсем близко, переступая через вкопанные в землю размалёванные выгоревшей краской шины, я позвал:       — Эй.       Лицо скрывает капюшон. Человек не дергается и не пугается моего появления. Медленно, словно не осознавая, что происходит, приподнимает глаза.       — Ты один здесь?       В потухших глазах паренька блуждало непонимание.       — Поздно.       Реакция заторможенная, взгляд потерянный, и я начинаю думать, виной тому препараты. Ответ едва различается в шуме дождя.       — Мне не с кем.       Замечаю, что на его тряпичных кедах нет живого места.       Спешить мне некуда. Помедлив, сажусь на соседнюю сидушку. Джинсы тут же пропитываются влагой, смахнуть которую я не догадался.       Как продолжить разговор не знаю. Парень, совсем не обращая на меня внимания, закручивается в цепях качелей; накрапывает дождь, постепенно наливая под нашими ногами лужи.       — Тебе не холодно?       — Не холодно.       Тонкая толстовка насквозь промокла. Было градусов десять.       — Замерзнешь и заболеешь.       — Все хорошо.       Качель снова противно скрипит, и он виновато улыбается, выглядывая из капюшона.       — Как тебя зовут?       Вопрос ему не нравится. Он жмурится, крепче сжимая пальцы на тяжелых звеньях и едва ли не тряся головой. А потом как-то неожиданно успокаивается. Мягкими пальцами скользит выше по цепи и резко опрокидывается назад.       Он летит вниз и хватается снова, едва не испачкав светлые волосы в жиже. Глядя снизу, улыбается мне, но уже иначе. И от этой игривости с каждой секундой становится не по себе.       Подтянувшись, он опускает горловину толстовки и открывает мне шею.       — Антон, — тянет сладко и с придыханием, а глаза лихорадочно блестят.       — Я Кирилл.       Волосы Антона мокрыми завитками прилипают к щекам. Он прижимается к цепи лбом, чуть о нее потираясь.       Издалека доносятся раскаты грома. Пахнет сырой землей.       — Я разное умею.       Мое сознание тормозит.       — Ну там… — замечаю, что ему словно самому хочется отвести взгляд, — все, что надо. Опыт есть.       Я обязан был встать и идти домой.       Парень прикусывает губу. Ресницы, длинные, дрожат словно веер, пытаясь скрыть отчаяние глаз.       Что-то происходит и люди поступают так. Перестают думать о завтра, их мир сужается до «сейчас». А сейчас всегда надо. Уже утром или через неделю — будут крутить новости по местному каналу с заплаканными лицами родителей. Похоронные венки, мемориал в местной школе с фотографиями и игрушками.       — Тебе нужны деньги?       Лужа под его ногами заполнила ямку. Антон пытался удерживать ноги с краю, но качели не висят статично, и кеды раз за разом проходятся по воде.       Он смотрит не в глаза, а как-то смазано. Улыбка на миг становится смущенной — мотает головой.       — Предлагаешь себя бесплатно?       Неуверенно ведёт плечом. Я пытаюсь понять, в чем может быть дело.       Антон вдруг поднимается с качели. Подставляет лицо дождю. Распахнув руки, кружится вихрем вместе с поднятой ветром листвой. Останавливается прямо передо мной. Красивый, но хрупкий, словно фарфор.       — Отчего же такое отчаяние?       Его колени касаются моих. Смотреть теперь приходится чуть вверх. Антон тянется за моей рукой, перемещая ее себе на бедро. Ткань отсыревшая. Сквозь нее ладонь ощущает очертания худых ног. Хочется провести ниже, до подгибающихся коленей, и потом, обратно, выше, под такую же сырую кофту, пройтись пальцами по холодной спине.       — Что бы ни случилось, — говорю я, — оно того не стоит, — и пусть с неохотой, но убираю руку.       — У меня все хорошо, — спешно уверяет Антон, стремясь вернуть ее на место. — Я в порядке.       — Давай позвоним кому-нибудь. С кем ты можешь поговорить?       Он мотает головой.       — Я все равно не собираюсь тебя трогать, Антон.       И пусть рядом с ним мир сужен до «здесь и сейчас», потому, что кажется, кроме этой заброшенной площадки, кроме этих отчаянно блестящих глаз и коленок, по-прежнему трущихся о мои — ничего не существует. Но я точно знаю, как только настанет «потом» — проблемы снесут мою жизнь, как цунами сносит хижины с берегов далёких островов. Потом парень тоже пожалеет, ведь «сейчас» решение принимал не он, а что-то внутри. Что-то, что кровоточит.       — Я просто хочу, чтобы было честно, — с горечью отвечает он, кладя руки мне на плечи. — Предложить мне больше нечего.       — Предложить за что?       Непозволительно близко. Взгляд напротив становится стеклянным. Догадка приходит уколом, но слишком поздно: в момент, когда у сонной артерии сжимаются клыки.       И двинуться невозможно. Звон в ушах. Шум глотков словно через толщу воды. Мир вокруг — раскрученная карусель. Поднимается тошнота, онемевшее тело не может сопротивляться.       Фонарь вдали мерцает. Мне почему-то совсем не страшно.