Ночной гость

      В обед громыхало. Небо, снова низкое, серое, затянутое тяжелыми дождевыми тучами, время от времени подсвечивалось от высоковольтных разрядов. После очередной белой вспышки Антон уловил краем глаза какой-то блик, но почти сразу отмахнулся и лишь с большим усилием продолжил плескать в реке забрызганную кровью и грязью толстовку. Ветер рябью гнал воду ему навстречу, за спиной разрезая маленькие волны осокой. Одежда отстирывалась плохо: мыла не было, вода остыла еще в середине августа. Антон стоял в реке по колено. Руки от трения об одежду покраснели.       Блик — отражение молнии в окнах дома, притаившегося средь дубов по ту сторону реки. Паника отступила быстро. Скорее всего, домик был летним, и в такое время года там никто не жил.       Джинсы тоже неплохо было бы постирать, но сил уже не оставалось. Сколько времени Антон провел в воде? Телефон остался на брегу, укрытый поваленным и сгнившим в труху стволом березы. По ощущениям — долго. Все это время — в прострации — он просто тер, и тер, и тер — и ничего. От безысходности к глазам подступали слезы.       Дело помогало справиться с тоской, и Антон нашел его. Ему нужно было выглядеть хоть чуточку лучше, чтобы появился шанс получить работу. Мотаться из города в город летом — одно, зиму безопаснее было переждать в одном месте.       На джинсы ушло минут пять — парень лишь смыл поверхностную грязь. Вылез на берег, но по ощущениям ничего не изменилась: после ночного ливня под босыми ногами хлюпала и пузырилась мутная жижа. Мочалить и без того еле живые кеды не хотелось.       Место от города было отдаленным, вокруг — полуоблетевший осенний лес и ни души. Антон потянулся к рюкзаку. Там — телефон, зарядка, несколько смятых влажных купюр, блокнотик с карандашом для важных записей и рваный пакет, в который он теперь складывал одежду. Надевать ее и снова пачкать не было смысла.       Взгляд сам собой вернулся к затерянному дому: если домик действительно летний, было бы очень хорошо устроиться там на время. Тихо и далеко от людей. Вокруг — сыро и серо, но красиво, не сравнить с недостроенной заброшкой, в которой он провёл сегодняшнюю ночь.       Мост через реку — видно на карте — был ниже по течению, в паре километров. Идти вдоль болотистых берегов не хотелось. Вплавь куда проще. Антон закинул рюкзак обратно под поваленное дерево и полез в воду. Глубина началась резко: стоило только сделать пару шагов от того места, где он плескался раньше. От неожиданности сердце ухнуло. Антон выплыл наверх и попробовал еще раз достать дна кончиками пальцев — не получалось. Не критично: утонуть он не мог, да и плыть недолго: речка в ширину была метров сто.       Вода — в этот раз у самых глаз. Листья плывут — много — кучкуются. Иногда палочки, какой-то мусор. Поначалу плывется спокойно и даже как-то расслаблено, но ближе к середине реки скорость течения растет, кое-где образуются маленькие завихрения. Антон знает: там — ямы. У берега появились коряги. Его снесло немного ниже, чем он планировал выплыть. Пришлось проплыть еще. Здесь река уже начинала поворот, Антон почувствовал все нарастающую силу подводных потоков.       Плыть стало тяжелее. Вдоль берега, как и прежде, опасно торчали коряги. Силы кончались. Решение надо было принимать сейчас, но от подступающей паники спирало дыхание. Антон ни разу не тонул и не хотел это чувствовать — умирать всегда страшно. Придется чувствовать, как вода проникает в легкие, не знать, куда вынесет. Может, на дно. Очнуться на дне и умереть снова?       Коряги казались понятнее. Антон повернул. Чем ближе становился поворот, тем сильнее становилось круговое течение. Повсюду образовывались воронки. Нога налетела на что-то длинное и острое, торчащее из глубины. Вырвался крик, но Антон постарался не обращать на боль внимание. Рывок. Еще один. Тянет вниз. Главное за что-то ухватиться. Берег совсем близко, но дна по-прежнему нет. Нога снова за что-то зацепилась. Антон чувствует щиколоткой, потом где-то рядом с бедром. Он пытается скинуть это — становится только хуже. Сеть. Вторая нога тоже вязнет. Антон хватается за что-то руками и держит. Держит — пытается дышать. Вдох. Слезы. Вдох. Не получается. Ляшку пронзает острием. Антон дергает ногой, сеть только натягивается. Боль теперь под кожей. Жжет. Пытается кожу содрать. Адски больно. Антон чует запах собственной крови.       — Перестань дергаться.       Вода шумит у самых ушей. Голос с высокого берега слышаться гулко, но Антон сразу узнает его. Дергается сильнее. Загнанность — кислое, липкое чувство.       — Вытягивай себя. Ну?       Слишком мощный поток, одними руками подтянуться не получается.       — В чем дело?       От насмешки больно, страшно и горько. Сквозь слезы, смешанные с холодными брызгами, Антон смотрит в горизонт. Его собственные руки кажутся тоньше веток, остро и озлобленно торчащих из коряги.       — И что ты полез вообще?       Человек пропадает из виду: непонятно, хорошо это или плохо. Скоро он снова появляется, но уже у самой воды.       — Когда я скажу, отпустишь ветку. Я тебя поймаю. И долго не думай. Если мне сведет ногу, потонем тут вместе. Понял?       В происходящее не верится. Антон все же поворачивается к человеку.       — Я запутался в сети, — дышать очень трудно, — а она зацепилась за что-то внизу. И у меня крючок в ноге.       — Многовато достижений для одного раза.       Мужчина возвращается на берег. От отчаяния Антон готов взвыть.       — Жди. Обрежем.       Вскоре слышится шум. К нему плывут. Становится только страшнее. Оказавшись совсем рядом, мужчина погружается под воду. Опять натягивается сеть. На икру ложится большая ладонь. Крючок надрывает и надрывает кожу.       — Отпускай.       Антон расцепил руки почти мгновенно — сам не успел осознать, как это произошло. Его тут же схватили за предплечье и потянули к берегу.              POV Кирилл              Я вернулся домой ближе к двум часам ночи. Сна не было. Раздавленное измученное состояние дополнилось головокружением. Свет в ванной давил на глаза. Умывшись ледяной водой, я долго смотрел в зеркало. На шее и впрямь видны были следы укуса: две дырочки, очень маленькие, друг от друга сантиметрах в четырех.       Сначала действовал больше механически. Ранки залил перекисью. Сделал несколько фото: отдельно следы, себя со следами, себя со следами и на фоне календаря с обведенным числом. Потом я дал себе твердую установку не позволить своему мозгу списать все произошедшее на усталость, а уже через месяц вычеркнуть из памяти, как что-то слишком нереальное и не нашедшее объяснений.       Стоит сейчас лечь — события покажутся глупостью уже на утро. В руках ручка и старая тетрадь, из записей в которой только показания счетчика. На кухне приоткрываю форточку: ливень продолжает барабанить по листьям. Завариваю для бодрости хвойный чай: зеленые иголки потерянно кружатся в эмалированной кружке.       В семь часов сработал будильник. Спустя двадцать минут я позвонил начальнику и взял отгул: бесконечные часы переработок наконец-то пригодились.       Я радовался свободному утру. На глазах над горизонтом поднималось холодное осеннее солнце. Его блики, такие же яркие, как летом, бежали по стеклам и зеркалам. Бликовал телевизор — совершенно чужой, глобальный, не вписывающийся в хрупкий мир приоткрывшейся тайны. По реке стелился густой туман. Укрывшись на диване шерстяным пледом, я наконец задремал.       Проснуться заставил грохот: штормовой ветер дубовыми ветвями бил по стеклам. Совсем близко сверкнула молния. Дождя пока не слышно, но, всмотревшись вдаль, можно было увидеть привычную морось. Морось скрывала кого-то у другого берега реки.       Не рыбак — рыбаки одеваются тепло. Раздетый человек почти не шевелился. Я пошел за биноклем. Когда бинокль был настроен, а изображение стало четким, я затаил дыхание.       Он наклонился, полоща какую-то тряпку. Лица видно не было, но светлые волосы, такие же всклоченные, как ночью, не оставляли сомнений. Холодно ему, кажется, не было — и это хорошо вписывалось в мои представлении о вчерашнем. Но на улице был день — это объяснялось хуже.       Шанс предоставился во второй раз, и я обязан был все выяснить.       Если сорваться с места прямо сейчас, то до моста доехать можно в десять минут. Дальше, вдоль берега только пешком: машина обязательно застрянет. На все уйдет больше получаса.       Крикнуть через реку — можно. Можно услышать мой крик и сбежать. Вчера почти так и случилось. Если бы неделю назад не поднял лодку, доплыл бы на ней. Сейчас разумнее дождаться, пока Антон сам отсюда уйдет, а потом уже ловить его на объездной, через которую он обязательно пройдет, возвращаясь в город.       Не отрывая взгляда от окна, я начал сборы: веревка, охотничий нож, еще один на всякий случай. Двуствольное ружье и документы к нему — кто знает, с чем имеем дело. Из серебряного только цепочка. Чеснок хранился в угловом шкафчике на кухне, как его адекватно использовать я не представлял.       Антон вылез. Я снова взял в руки бинокль. Видел, как он возился возле валежника: достал рюкзак, перекладывал что-то. Стирал, оказывается, одежду, в которой был вчера. Потом он остановился, посмотрел в упор на дом. Меня не видно. Окна всегда отсвечивают, если заглядывать снаружи, снизу и издалека.       Антон подумал о чем-то и опять пошел к воде. Сначала к тому же месту. А потом шаг — и провалился под воду. Я дернулся к окну. Макушка показалась быстро. Пока он не переплыл середину реки, понимания не приходило. Потом надо было действовать быстро.       Из собранного взял самое необходимое: веревку в руки, нож в карман. На улице оказался быстро. С крыльца видно его уже не было — снесло вниз. Идти по высокому берегу удобнее, чем вдоль кромки воды. И тише. Но вскоре незаметность меня перестала волновать: у Антона что-то шло не так. Его несло все дальше и дальше. Он развернулся и старался плыть уже против течения, но к берегу по-прежнему не сворачивал.              POV автор              Антона закидывают грудью на берег. Он тут же для надежности пальцами цепляется за жухлую траву. Тело потряхивает, шок еще не сошел, но срочно нужно было решать, что делать дальше. Он пытается подтянуться на руках, чтобы перевернуться на спину и хотя бы видеть человека. В лопатки мгновенно упирается чужая рука. Вдавливает в землю.       — Что вы делаете? — испуганно хрипит Антон.       — Тихо.       Руки сзади стягивают веревкой. Антон пытается выкрутиться, скинуть с себя человека, но шансов нет — собственное тело слишком изнурено. У лица мелькает лезвие ножа.       —Только перестрахуемся, чтобы ты снова не сбежал.       В сторону отлетает обрезанный кусок веревки. Вес, вдавливающий его в землю, исчезает.       — Сейчас переверну тебя. Не дергайся.       Руки — сильные, с прилипшего к телу вязаного свитера стекает вода. Антон по-прежнему остается в одном нижнем белье. Едва его сажают, он поджимает ноги.       — Стой, — мужчина хватает его за щиколотку и раздвигает ноги обратно.       Ржавый рыболовный крючок, впившись двумя зубцами под кожу, третьим уродливо торчит из ляжки. Струится кровь.       — Можно просто выдрать, — спешит заверить Антон.       Он лучше перетерпит боль, чем продолжит сидеть с раздвинутыми ногами перед мужчиной, у которого есть весомая причина ему навредить.       — Выдерем вместе с мышцами — будет фонтан крови.       — Все восстановится.       — Будь это твоя кровь, я бы так и сделал.       Человек смотрит Антону в глаза, но тот не смотрит в ответ. Не может сообразить, как выбраться из ситуации. Понимает только, что показывать слабости опасно.       — Вытащим аккуратно дома. Вставай.       Антон не хотел, но это было и не предложение. Его подняли под руки и повели.       Забираться на высокий берег, когда в одной ноге торчит крючок, а обе руки связаны за спиной, было трудно. Мужчина поддерживал сзади, не позволяя потерять равновесие и упасть.       Антон метался: второй встречи случится не должно было. Их никогда и не случалось раньше. Не имелось на такой случай ни заготовок, ни идей. Антон не знал, стоит ли пытаться врать.       Дом вблизи оказался больше. Красноватый цвет еще свежих деревянных брусьев разбавлял меланхоличную серость неба. Редеющими кронами, стремясь восполнить утерянные краски, к нему тянулись дубы. Первый этаж окружала веранда, второй, мансардный, укрыт был скатами острой треугольной крыши. Со стороны леса к дому был пристроен гараж.       Внутрь страшно заходить. Начнется что-то плохое — Антон знает, что не справится. Ни со связанными руками, ни со свободными.       — Какое-то особое приглашение тебе нужно?       Они останавливаются у входной двери.       Можно было бы попытаться соврать и развести танцы с бубном, но к чему отсрочивать неизбежное? Антон смотрит на мужчину — Кирилла. Которому, может, чуть больше тридцати. Он выше на голову, намного шире в плечах и в целом крепче. У него черная щетина на лице и взгляд, по которому и вчера все было ясно.       — Нет. Ничего такого.       — Тогда смотри, — Кирилл показывает пальцем на укусы на шее, — при малейшем потуге это повторить, я посажу тебя на цепь и повыдираю тебе клыки зубодером. Ясно? Хорошо. Сейчас мы зайдем внутрь и вытащим это, — он указывает на кровоточащую ногу. — Могу потом спустить лодку и перебросить тебя обратно к твоим вещам.       Выбор иллюзорен, Антон это чувствует. Предложение лишь притворяется невинным. Руки в веревках по-прежнему натянуты, и никто не собирается их отпускать. Наше будущее лишь результат последовательно сыгравших исходов. Не сложатся сегодня события таким образом, что он покинет этот дом.       — Ты понял?       — Да.       Антону только хочется верить, что не случится ничего из ряда вон.       — В таком случае, добро пожаловать.       Ступая на порог, Антон первым делом видит в зеркале свое израненное связанное тело.       — Отражаешься, значит.       Хозяин дома достает тапочки. На полу лежит расшитый орнаментом и протянувшийся вдоль длинного коридора ковер. По правую сторону, ближе ко входу — дверь, за ней деревянный верстак с инструментами, слева — заворачивающая лестница на второй этаж и еще одна дверь, дальше — квадратная остекленная арка.       На противоположной от двери стене под потолком стоит круглое витражное окно. Антон никогда раньше не видел витражи вживую, и его красота заставила оцепенеть. Пусть солнце скрыто за тучами, цветные стекла не прекращали магической игры. Красные, желтые, фиолетовые, синие — они складывались ни то в цветок, ни то в звезду.       — Нам направо.       Антон отрывается с трудом — его ведут в ванную комнату.       Комната оказывается странной: длинной и почти такой же узкой, как коридор. На полу и стенах белые квадратики кафеля, скрепленные широкими черными швами. Самое необычное — уличная стена, которая от пола до потолка выложена зеленоватыми стеклоблоками. Антон смотрит на потолок: лампочка не горит. Тусклый дневной свет, наполнивший комнату, проникает сквозь толщу этого стекла.       Кирилл тянет в сторону ванной, по пути снимая с себя промокший свитер.       — Залезай и садись.       Антон не знает зачем, но не спорит. Включается верхний свет.       — Смотри, — Кирилл садится у бортика, ставя рядом белый флакончик, — сейчас промоем, а потом обработаем. Я постараюсь вытащить крючок, твоя задача — сидеть смирно и не дергаться. Понял?       — Не надо с этим так возиться. У меня не будет заражения. И затянется все быстро.       — Прям на глазах?       Снова издевка.       — Минут через пять.       — Хорошо, — Кирилл дотрагивается до чужого колена, отодвигая его в сторону, — все равно обработаем. Если не затянется, повезу тебя в больницу.       Кирилл промывает сначала водой, потом антисептиком, двигает и смотрит аккуратно, но избежать боли не получается: бородки зубьев встряли глубоко.       — Нужно делать разрез.       — Кирилл, — он в первый раз обращается к нему по имени, — просто выдерни. Все будет нормально.       — В зеркале ты отражаешься, через порог переступаешь, под солнцем гуляешь, и силы у тебя нет. Какая уж теперь регенерация?       — У меня на другой ноге, внизу, — Антон не может показать пальцем и тычет носом, — была царапина от коряги. Видишь? Там осталась засохшая кровь, но раны уже нет. Она затянулась. Пять минут. Мне все равно будет больно, если начнешь резать.       По правде сказать, Кирилл не помнил, была ли там еще одна царапина. Его просили сделать то, что было очень опасно для человека. Согласиться — рискнуть поверить, что перед ним не человек. Не смотря на события прошлой ночи, решение давалось трудно.       Кирилл берет бинт. Разматывает не меньше половины и складывает в несколько слоев.       — Смотри в сторону.       Антон поворачивается к панорамной стене. Странное, на его взгляд творение. Ждет.       На бортик ванны брызжет кровь. Кирилл быстро, но аккуратно возвращает оборванную кожу на место и прижимает бинтом. Волокна алеют на глазах.       — Черт, — одной рукой он пытается размотать остатки бинта, другой продолжает придерживать рану. Хочет поручить это Антону, но быстро вспоминает о связанных за спиной руках.       — Скоро закончится, — сквозь боль уверяет Антон.       Поверх промокших бинтов человек кладет новые. Пытается сообразить, как поступить.       — Тебе нужно вытянуть руки в мою сторону.       Антон смотрит непонимающе.       — Развяжу.       Прогибаясь в спине, Антон просовывает руки за поясницей ближе к мужчине. Тот достает нож, которым пользовался еще у реки. Вводит острое лезвие между кистями и, натянув веревку, мелкими быстрыми движениями начинает резать. Освободившиеся руки Кирилл прижимает к бинтам.       — Я сейчас достану еще, — идет к шкафчику над раковиной.       Антон не понимает, почему свободен.       — Не надо, — он стягивает бинты вопреки указу. — Уже так не течет. Не надо пачкать бинты.       Кирилл возвращается с новой пачкой. Непослушание ему не нравится.       — Ты намеренно сделал обратное тому, что сказал я, — голос раздраженный, взгляд едкий.       В ожидании удара Антон неосознанно группируется. Но ничего не происходит. Кирилл видит, что кровь не пузырится в ране как прежде, лишь стройной ослабевшей струёй стекает вниз, разводами пачкая чугунное дно. По краям, где ранения не были глубокими, образовались ровненькие полосочки зажившей кожи. Кирилл ведет по ним большим пальцем: клетки человека точно не могли регенерировать так быстро.       — Вампир, получается? — не отпуская ноги, он смотрит Антону в глаза.       — Мне не сказали.       Новая жизнь — случайная ошибка. То существо не собиралась оставлять после себя свидетелей и вряд ли оказалось бы радо узнать о промашке.       Заживление в итоге растянулось минут на пятнадцать: Антона вынудили сидеть в ванне до тех пор, пока не исчезнут последние царапинки. За ванной, выложенная из таких же стеклоблоков находилась душевая. Кирилл принимал там горячий душ — сам промерз до костей. Антон пообещал никуда не сбегать.       К ветру, что гнет стволы за окном, сбежать он успеет.       Позже Кирилл дает ему время смыть с тела грязь. Антон выкручивает горячий вентиль на полную, и сильные струи почти причиняют боль. С непривычки становится так хорошо, что хочется плакать. Стекло вокруг запотевает. Антон лбом прижимается к тому, что выходит на улицу. Холодное. Стирает пальцами влагу, смотрит на двор. Дождь стучит по листьям, по опавшим подгнившим яблокам, с крыши гаража по трубе стекают мощные потоки. Он пытается понять, видно ли его сейчас с улицы.       Руки скользят по раскрасневшейся коже.       Хорошо бы себя хоть немного растянуть.       Антон расставляет ноги шире, но с той части комнаты очерчивается силуэт.       Ему приносят одежду: толстовку из флиса, шорты и пару носков. Шорты приходится крепко подпоясывать, чтобы совсем не слетали.       По дороге на кухню Антон снова засматривается на окно с витражом.       — Солнце здесь бывает по вечерам, — вдруг рассказывает Кирилл. — Пестрит вся комната, а на полу под прямыми лучами ложиться узор. Когда солнце садится, узор медленно движется по коридору. На закате, когда солнце достигает горизонта — витраж отражается на двери. Заходишь с улицы и будто бы попадаешь в дендрарий фей.       Антону хочется увидеть витраж на закате. Даже без солнца бы посидеть и поразглядывать выложенный из крошечных стеклышек узор.       — Что можно тебе предложить? — Кирилл спрашивает, усаживая гостя к столу. — Ешь еду? Пьешь чай?       — Мне кажется, — Антон разглядывает кухню, чтобы не смотреть в глаза, — я не получаю энергию из еды. Можно есть все, что способен переварить желудок. Если не есть, желудок начнет переваривать сам себя, но в то же время восстанавливаться и одновременно снова переваривать. Ощущения неприятные, и энергия тратится на регенерацию. Тогда нужна будет… мне нужно раза два в неделю.       — Сколько тебе лет?       Антон тянет. Смотрит в окно. Там видно бурлящую реку.       — Сейчас восемнадцать.       — И давно ты… ?       — Полтора года.       Лицо мужчины не читается. Он тоже смотрит в окно. Размышляет, решая, что с ним делать. Антон думает, что, по крайне мере, убивать или насиловать его сегодня не будут. Становится легче.       — Сделаем яичницу. Ты накрошишь зелень.       Кивая, Антон думает, сколько еще они будут ходить вокруг да около. Ему выдают разделочную доску и маленький нож.       Приготовление завтрака много времени не занимает. Антон смотрит в тарелку, не поднимая головы: яичница получилась красивой. Жареные яйца срослись с сочными колечками помидор и полосками ветчины. Зеленый лук, который он только что самостоятельно накрошил, посыпан сверху вместе с какими-то ароматными специями.       Кухня вокруг кажется какой-то живой, с этими деревянными красноватыми шкафчиками, за дверцами которых мелькали перевязанные мешочки и баночки. С этой короткой плетеной занавеской, что даже не стала бы пытаться защищать их от солнца, но отбрасывала бы загадочные кружевные тени на лица. С этим ножом, который все же больше был похож на кинжал и лежал сейчас на другом конце подоконника, кончиком своего мощного лезвия угрожающе смотря в сторону Антона.       — Если тебе негде жить, ты можешь остаться здесь.       Наконец переходят к сути.       — Мне показалось, у тебя проблемы. В зале диван раскладывается, поэт…       — Какие будут условия?       Антон все же смотрит в глаза. Чужое лицо по-прежнему спокойно.       — Первое — ты меня не перебиваешь. Это важно. Остальное мы можем выработать по ходу, но будет неплохо, если возьмешь на себя готовку.       Смешно. Не это станет главным условием.       — Секс?       Антон спрашивает прямо, хотя в этом и нет смысла. К сексу все обязательно сведется, если не сразу, то постепенно.       Мужчина улыбается.       — Пока мне тебя больше жалко. Со временем посмотрим, но принуждать я ни к чему не буду. Обещаю.       В этот раз Антон смеется над собой. Почувствовал, как от чужой жалости кольнуло обидой. Глупая гордость еще не истончилась достаточно, чтобы можно было о ней совсем забыть.       — Только нужно что-то решить с твоим обедом.       Со свистом вскипает чайник. Антон отстраненно следит, как в прозрачный заварник кладут сушеные травы и ягоды.       — Что насчет крови животных?       — На вкус очень мерзко. Я пробовал кошек, собак и кролика.       — Может свинки? Говорят, даже органы их пересаживают.       Антон морщится, представляя подвешенные за огромные крюки свиные туши. Они уже без голов, кожа противно–желтая, подветренная. Их потрошит толстый мясник. Густая кровь брызжет по сторонам, пачкая его уродливое лицо, руки и фартук. Зловонная жижа капает на грязный кафель и ручейками бежит в направлении стока.       — Нет, ну охотиться на людей эстетичней, в этом ты прав.       — Каждый раз покупать свинью? — парень принимает чашку красноватого чая.       — Покупать свиную кровь. У нас тут недалеко есть свиноферма. Представляешь, какое удачное стечение обстоятельств?       Антон глотает горячий чай. Вкус брусники яркий и терпкий. Он думает, что, если получится пить кровь также из стакана, а не всасываться в шею визжащей свиньи или не мокнуть на улице в ночь, если можно будет на какое-то время задержаться в одном месте — ему стоило согласиться. К тому же секс — это ведь не проблема. Давно уже не проблема.       

***

      К ночи дождь утих. В гостиной комнате горел яркий верхний свет. Антон сидел на подлокотнике дивана, вглядываясь через маленькую форточку во тьму. С улицы тянуло сыростью. Время от времени в реке плескалась рыба, где-то вдали крякали поздние утки. В груди тянуло от приятного волнения перед первой ночью в новом доме.       — Можешь застилать простынь, — Кирилл кладет рядом комплект постельного белья. — Сейчас спущу тебе одеяло и подушки.       — Спасибо.       Над диваном висит чучело лося с большими ветвистыми рогами. Голова не покупная — хозяин дома часто охотится. От стеклянных глаз когда-то живого зверя Антону становится жутко. Невольно представляется, как загоняют его. Под ногами шкура. Он проводит пальцами по бурому ворсу. Стать следующим трофеем не хочется.       Отворачивается. Берет за краешек простыню и тянет ее к дальнему краю. Когда заканчивает, в комнату снова возвращается Кирилл.       — Я завтра встаю в семь на работу. Вернуться постараюсь после шести. Можешь включать телевизор, выходить во двор. В реку не лезь больше, пожалуйста.       Антон кивает. Они провели вместе весь сегодняшний день, поэтому первое напряжение спало. Чего-то слишком страшного случится не должно.       Они ничего толком не делали. Прошлись еще раз по дому, Кирилл показал ему все комнаты, позволив даже заглянуть в собственную спальню. Сводил в гараж, где заменил в машине какую-то деталь, чтобы завтра ему можно было ехать на машине. Показал в саду яблони, с которых неплохо было бы в ближайшее время собрать последний урожай и закрутить несколько банок сока. Чуть позже съездили за оставленными на том берегу вещами.