Ночной гость

      POV Кирилл       — Я возьму за нос, тебе нужно будет поддерживать за ручку сзади, чтобы она не шкрябала дном о землю.       — Хорошо!       Спускать лодку с высокого берега куда легче, чем поднимать обратно. Тогда, в конце августа, мне казалось, что энергии на такие вот развлечения до весны уже не появятся.       Доходит семь утра. В лесу, на реке — безмолвная тишь. Во второй половине октября природа будто возвращается в другую эпоху, на миллионы лет назад или в библейское начало сотворения мира. Не слышно птиц, что без умолку распевают по весне, из высохшей травы не стрекочут кузнечики, не жужжат осы и слепни. Покой воды длинными тонкими лапками не режут водомерки и не плещется рыба. Словно ничего такого и не существовало никогда. Было лишь солнце — яркое, но холодное и низкое.       Ночью подмораживает — у берегов на длинных травинках серебрится иней, с водной глади поднимается пар.       — Мы плывём через туман, — заворожённо шепчет Антон.       — Поплывём сначала по течению. Река у нас постоянно петляет, там, дальше, будет несколько красивых поворотов и старое русло, затон, деревья в котором растут у самой воды.       Антон слушает внимательно. Он расположился напротив меня, у носа лодки, но не на сиденье, как полагается, а на полу. Повернулся полубоком, вытянув руки по крытому металлическому носу и положив на них свою голову. Поглядывает теперь то на сонные берега, то на меня.       — На охоту меня тоже возьмешь? У тебя нет собаки, а я бы мог вцепиться в оленя клыками.       — Я бы сделал ставку на оленя.       Смеюсь, видя недовольное лицо. Он осуждает меня, но глаза так и сверкают игривостью.       — Я уверен, что смог бы принести тебе пользу.       Отворачивается к носу лодки, так что последняя фраза почти тонет в журчании мотора:       — В любых условиях.       Мы проплывали поворот. Мощное течение понесло лодку раза в полтора быстрее, чем прежде. У крутых берегов издалека видны были маленькие завихрения. Антон всматривался в них с особым вниманием.       — Про любые условия я помню.       Обычно терроризм этот был направлен в одну сторону, а любые неоднозначные фразы я предпочитал просто пропускать мимо ушей.       Большая сложность в том, что Антон сам не знает, чего хочет. Ему бы собрать себя сначала, вспомнить, на чем строятся отношения между людьми, между мужчинами в частности. Но он словно специально раз за разом вмешивает секс. А потом снова страдает, всматриваясь в искажённый сумерками двор и, видимо, мечтая сбежать.       Мы плыли в тишине. Поворот давно закончился, и скорость течения вернулась в норму. По правую руку начинался пологий песчаный берег, не заросший еще вездесущими кустами ивы. Летом здесь время от времени появлялись люди, выбравшиеся отдохнуть подальше от переполненного городского пляжа. Антон свесился с лодки и вёл рукой по воде.       — Холодная, но держать не холодно. Странно, да?       — Не то слово.       Он снова повернулся, в этот раз, чтобы достать из рюкзака термос. Внутри был кофе, сваренный им в турке сразу по пробуждении. К слову, вставать рано и готовить кофе — умение, которым Антон гордился.       Термос имеет лишь одну чашку-крышку, поэтому пить пришлось бы по очереди. Антон успевает налить совсем немного, а потом — щелкает переключатель — смотрит на меня доверчивыми, невинными кукольными глазками:       — Ты ведь будешь?       И словно бы забота о тебе главная цель его жизни. Опасная игра, жертвой которой наверняка стало множество мужчин.       — Можешь пить первым.       Он одним глотком выпил те капли, что успели вытечь из термоса и снова закрыл крышку. Приподнялся с маленькой резиновой подушки, на которой всё это время сидел, и сдвинул на себя второе сиденье, так, что между мной и этой доской осталось теперь прилично много места. Антон перекинул подушку мне под ноги, пристраиваясь там следом и облокачиваясь теперь спиной на боковую стенку лодки.       Антон снова наливает в чашку кофе, в этот раз до самых краёв. Корица, поднимаясь с паром, щекочет нос. Чтоб не обжечься, он отхлебнул совсем аккуратно, зажмурился от удовольствия и, улыбаясь, протянул мне кофе.       — Ты всё? — удивлённо спрашиваю.       Мотает головой.       Так и пьем из одной чашки. Чувствовать Антона рядом приятно, особенно, когда он невзначай кладет голову мне на колено. И все равно, что елозит, пытаясь устроиться поудобней, то упирается ногами в противоположный бортик, то поднимает их к вёслам.       Когда кофе убрали, Антон не вернулся на своё прежнее место.       — Что? — спрашивает елейно.       — Ты опять толком не оделся.       — Но зачем, если мне не холодно? Одежда мешает.       Поверх свитера он никогда не надевает куртку. Свитер ему идет, о чём он, кстати, прекрасно знает. Тёмно-зелёная мягкая шерсть оттеняет глаза, а бордовый, словно венозная кровь, ромбический узор проводит мистические ассоциации с острыми надломами его жизни. До появления Антона вещь долгое время хранилась в дальнем углу антресоли. Кажется, кто-то не угадал с размером, когда дарил мне его.       — Я мог и без этого поехать, — Антон поднимает руки, натягивая манжеты на пальцы.       — Я мог и без тебя поехать.       Щурит глаза и недовольно дует губы.       Мы сворачиваем к затону. Затон широкий, может, немногим лишь уступает самой речке. Вода, стоячая, мягкая, едва не разливается за низкие пологие берега. Деревья растут у самой кромки и будто бы корнями уходят на дно. Земли нет, виднеется лишь пожухлая трава да жёлтые листья, плотным одеялом укрывшие почву от наступающих холодов.       Чтобы не шуметь, я сбавляю обороты мотора, и минут за десять мы доплыли до самого его конца, до места, забытого течениями и ветрами. Кольцом обступивший нас лес удерживает внизу плотный туман. Заводь размерами больше походит на небольшой пруд, листьев в котором больше, чем воды.       — Здесь могли бы жить русалки, — шепчет Антон, вглядываясь в торчащий из-под воды сгнивший уродливый пень.       — Да и живут, может. Кто вас знает.       Антон снова смотрит на меня недовольно. А мне б и впрямь стать большим мистиком после встречи с ним, и начать уже верить в леших, домовых, полуденниц, ведьм да прочую нечисть.       — Если увидишь, как кто-то чешет длинные космы, обязательно дай знать.       — Ты бы русалку тоже взял домой?       — Если бы она могла обойтись какое-то время без аквариума, почему нет?       — Зачем вообще общаться с человеком-рыбой?       Маленький ревнивец.       — Ну как зачем? Чтобы приплывать вот в такие красивые таинственные места. Она бы, красивая, мокрая, с прилипшими к груди листьями, выныривала ко мне из мрачных глубин и взбиралась на лодку, чтобы…       — Утащить и тебя в свои мрачные глубины.       — Оставить на моих губах поцелуй вкуса болотных ягод.       Криво усмехнувшись, Антон поднимается со своего места — смотрит остро мне в глаза. Я не успевают никак отреагировать на этот вызов. Он ныряет с середины лодки, хорошенько качнув её и оставив от себя всплеск на воде.       — Блять, Антон!       Бросаюсь к тому месту, где он вошёл в воду, но кроме собственного отражения уже не вижу ничего. Пытаюсь понять, где он должен вынырнуть, когда в лёгких закончится кислород, но не всплесков, ни пузырьков воздуха вокруг не видно.       — Антон!       Крик тонет в тумане. Температура в воде градусов семь. Я мерю взглядом заводь, всматриваюсь в густой белый пар, пытаясь хоть что-то в нём различить. Ни всплеска. Лишь от моих дёрганных движений по воде ползут редкие круги. В груди понемногу спирает. Такое с каждым случается иногда от паники, но появляется другое, хорошо знакомое мне ощущение — цепенеющая нега. Становится ясно, что за мной следят.       Листья-листья-листья средь них есть что-то, но зацепиться, распознать не получается. Как непонятные рябящие картинки, в которых нужно отыскать спрятанный рисунок. Вдруг вижу глаза — горящие и злые. Они одни лишь виднеются над водой. А в мокрых прядях волос — берёзовая листва.       — Плыви обратно, сейчас же!       Не слушает. Смотрит, как вышедшее на охоту болотное чудище, как вечно страдающий и вечно жаждущий мести невинный утопленник из языческих поверий.       — Антон, — жму голосом. Разумное твердит, что всё это глупость, но по спине, вопреки, ползет пот. — Плыви обратно.       Не моргая, не сводя глаз, опускается под воду. Исчезает. От напряжения у меня в висках слышится пульс.       Лодку резко тряхнуло.       — Сука.       Приходится сесть, чтоб не упасть за борт. Тут же качнуло с другой стороны. Щупаю по обыкновению висевший на поясе нож — только убедиться, что он на месте. Напряжение возрастает в ожидании новой встряски.       Антон всплывает рядом с лодкой, но так, что дотянуться до него невозможно. Вьющимися водорослями волосы липнут к лицу. Красные глаза, воспалённые холодной грязной водой, въедаются в душу. На подрагивающих кукольных ресницах капли воды. Кожа настолько болезненно бледная и прозрачная, что под веками синеют нити вен. Я тяну к нему руку, но он снова опускается под воду.       Исчезает и в другой миг, шкрябая посеревшими пальцами, прямо из глубин взбирается на бортик. Синюшная улыбка расползается по лицу.       Пора заканчивать. Выжидаю момент, хватаю его за волосы, тут же покрепче наматывая их на ладонь. Антон дёргается, но по правде — уже поздно. Пряди облепили руку пиявками.       Никогда прежде ещё я не целовал никого настолько холодного — губы, язык, щёки внутри, ледяные, а вместе с тем гладкие и мягкие, словно силикон. Антон отчаянно податлив. Он крепко жмурит глаза, позволяет выгнуть себя дугой. Провожу рукой по его горлу, по беспощадно мокрому свитеру и цепляюсь за рейки брюк. Приходится вытаскивать его из воды, держась за них. Антон больше не сопротивляется. Я укладываю его на дно. Целую снова, забираясь руками под свитер. Вокруг начинает скапливаться стекающая вода. Провожу руками по спине, вдоль позвоночника, под худыми лопатками, по талии, как хотелось ещё в первый день. Мокрое холодное послушное тело — не отрываться бы вовсе. Грудь его только вздымается слишком медленно. Дорвавшееся сердце может и хочет биться быстрее, но уже не может.       — Я тебя накажу. Очень серьёзно, — мне приходится отстраниться, — поднимай руки.       Сильное переохлаждение, пусть и запоздало, но дает о себе знать. Температура тела могла вплотную подобраться к температуре воды — жизнедеятельность организма вопреки биологическим законам продолжалась. Антон шевелится заторможено. Во мне закипает злость. Стягивать мокрый свитер приходится самому. Нужно быстро переодевать утопленника в свою одежду. В куртку и рыбацкие штаны. Он опять сопротивляется.       — Ты сам замёрзнешь, — шёпот становится совсем слабым.       — Надо об этом было раньше думать.       — Я не заболе…       — Молчи.       На мне остались домашние трико и толстовка. Посадив Антона в то же место в ногах и вручив ему термос, завёл мотор. На максимальной скорости добраться домой можно было минут за двадцать.       

***

      Домой утопленника втаскивать пришлось почти за шиворот. Прямо в обуви, в одежде, сразу на кухню, чтобы усадить на стул и вставить в его костенеющие руки вскрытый пакет крови. Он вгрызается жадно, без трубочки, как привык в последнее время. Не отхожу, слежу надзирательно, чтоб убедиться, что с каждым глотком мертвенная синева исчезает. Он смотрит в пол. Первый пакетик заканчивается быстро.       — Ещё? — пусть резко с моей стороны.       Антон молчит.       — Страх — это хорошо, но не когда ждут ответа.       Достаю новый пакет, уже третий за сегодня. Антон берёт аккуратно. В шкафчике сверху у меня всегда стоит коньяк. Делаю несколько глотков из горла.       Когда едешь с мотором, даже в жаркое лето, всегда накидываешь сверху какую-нибудь рубашку, потому что ветер — это не шутки. Гнать против ветра в октябре в одной толстовке, пусть и теплой, когда солнце совсем уже не греет, а от воды поднимается промозглая сырость — дорогой эксперимент, результаты которого можно предугадать сразу. По-хорошему, нужно было развести порошок, а не хвататься за бутылку.       — Ты очень злишься?       Смотрю на Антона. Руки прилежно лежат на коленях и сжимают недопитый пакетик. Голова чуть наклонена, взгляд из-под бровей жалостливо-виноватый.       — Достаточно.       Он грустно улыбается алыми, навалившимися кровью губами. Почти наверняка горячими.       — Сполосни рот, — передаю ему бутылку, но Антон не понимает. — От крови.       Послушно набирает коньяка в рот. Смотрит неуверенно, словно ожидая подтверждения, и начинает полоскать.       — Теперь глотай, — я приподнимаю его лицо за подбородок. — Давай.       Глотает.       — Вот и умница.       Не став ждать дальше, я нагибаюсь и целую его во второй раз. Внутри моего мальчика сейчас действительно горячо. Он поддаётся моментально и, хоть и не может расслабиться, но позволяет моему языку проникать глубже. Подчиняется, как и положено. Запрокидывает голову, стонет. Дорвался ведь.       Но мне приходится оторваться.       — Антон, я хочу, чтобы ты понимал, чем это тебе грозит. Послушай сейчас внимательно.       Ему не терпится, это видно, но не предупредить с моей стороны будет слишком по-скотски.       — Если мы сегодня продолжим, — невольно глажу его щёку, — тебе нужно будет принять одну вещь: я не терплю непослушания. Ты можешь играться, но если я прямо говорю тебе что-то сделать — ты подчиняешься. Без всяких “я не обязан” и так далее. Понимаешь меня? Это постоянное условие.       Он улыбается и кивает, но в глаза, тёмные и глубокие, проникает грусть.       — Да я давно уже понял, что ты тиран.       — Это касается и секса.       — Я согласен.       Убираю с его лица прилипшие пряди и снова целую.       — Иди отмываться в душ.       

***

На мансардном этаже располагалась только спальня, на первый взгляд похожая то ли на нору, то ли на богемские кулуары. Деревянные доски стен и полов окрашены лаком под красное дерево. Перегородок не было, помещение разделено лишь лестницей. Справа, почти во всю ширину стояла мощная кровать, срубленная из фактурного массива сосны. Широкие бортики, бежавшие по её периметру, делали габариты внушительней. Кровать прижималась спинкой к резным перилам лестницы, так что в панорамное окно можно было смотреть, не поднимаясь с подушки. Тяжёлые красные балахоны занавесок, пошитые из советского плотного бархата, совсем не пропускали солнечный свет.       Рядом придвинуты прикроватные тумбочки, тоже деревянные, на одной из которых стояла тёплая книжная лампа, используемая всегда вместо верхнего света, а на другой — ноутбук. С противоположной стороны лестницы у окна находился письменный стол с кучей ящиков. По сторонам стояли два больших шкафа.       Антон бывал на втором этаже и раньше, когда ему зачем-нибудь нужен был ноутбук, и он пользовался им, как раз сидя за этим самым столом.       Мы поднимаемся наверх в девятом часу вечера. Антон нерешительно идет впереди, я — за ним. Своего рода психологический приём, котором ты как бы отрезаешь партнеру путь к отступлению. Надеюсь, он чувствует это и тоже наслаждается.       Антон топчется, глазеет по сторонам, пряча руки в оттянутые рукава и не зная куда себя деть.       Указываю на кровать, и он приземляется на самый краешек. Ноги в коротких шортах сводит вместе, коленку к коленке.       — Хочешь выпить?       Улыбаясь, ведет плечом. Словно школьница, которую вот-вот впервые будут спаивать водкой.       Я наливаю рюмку того же коньяка и велю выпить залпом. Он слушается и морщится. Наливаю вторую. Смотрит.       — Давай, от одной толку не будет.       Пока он уже с большим усилием, но выпивает вторую, включаю на ноутбуке трехчасовой ролик с игрой пианино. Убираю подальше — музыка должна едва нас касаться.       Сажусь рядом. Поворачиваю румяное лицо к себе. Он смеется, отводя взгляд мне за спину. Целую его в уголок губ.       — Ты волнуешься.       Крутит головой. Закусив губу, следит, как я сжимаю его колено, веду выше по упругим бедрам и заползаю под линию шорт.       — Если будет некомфортно, говори. Будем медленнее.       — Ладно, но… — тянет улыбку, — я ведь тоже хочу.       Мой хороший. Покровительственно целую его в лоб и аккуратно кладу на спину. Вот так. Глаза блестят в полумраке. Чувствую, как под тонкой белой футболкой вздымается его грудь. Лоснящиеся светлые прядки разметались по пледу, и мне больше ничто не мешает пропустить их меж пальцев. Шелковистые. Оглаживаю другой рукой его бок, от рёбер к талии, вдоль едва округлого бедра и нажимаю под коленом. Глубоко целую. Антон поддаётся моментально, в этот раз пытается целовать и сам, тянет руки к моим плечам, обнимает. Зарываюсь в его волосы и одновременно тяну шорты. Он приподнимается на лопатках, помогая мне.       — Молодец.       Целую шею, жемчужные тонкие ключицы, легко и невесомо, совсем не так, как он дышит.       — Подними руки.       Снова слушается.       Антон смотрит мне в глаза, и в этот раз дальше, чем обычно, в этот раз он совсем не отводит взгляда. Ждёт. Щёки горят. Двигаю его на кровати так, как мне удобно. Сажусь у разведённых и согнутых в коленях ног. Целую икры в паре сантиметров от гольф. Их Антон сам выбрал, когда мы выезжали в город.       Дотянувшись снова до моих плеч, он стаскивает расстегнутую флисовую рубашку.       — Совсем осмелел?       Улыбаясь, прогибается в спинке.       Он открывает мне шею. Почти кусаю нежную кожу, лижу и всасываю её, надеясь увидеть на утро разводы космоса. Тут же вспоминаю, что раны на этом теле долго не живут. Целую вновь губы, пробираясь руками под резинку трусов, и стягиваю их вслед за шортами.       — Когда ты успел побриться?       Удивляюсь гладкой коже. Не думал об этом, когда планировал, как все случится.       — Пока ты лежал в ванной.       Спускаюсь пальцами с живота к лобку, тру, проверяя на мягкость, и накрываю головку. Антон поскуливает.       — Говори, если больно, — на всякий случай напоминаю и тянусь за смазкой.       — У меня всё равно всё быстро заживёт, так что…       Почему он играет против себя?       — Глупец.       Мышцы там сжаты плотно. Разминаю их и пытаюсь просунуть первый палец.       — Смотри на меня.       Покорность — дорогое для наших дней удовольствие. Целую его в вознаграждение. Добавляю второй и наслаждаюсь, как он едва уловимо стонет мне в рот. Третий уже через некоторое время. Когда привыкает, ввожу резко и вытаскиваю, так раз за разом. Антон стонет громче.       Тянется к моему члену.       — Почему ты в одежде?       Голос подрагивает от толчков. Приходится оторваться и вытащить пальцы, чтобы быстро стянуть с себя трико и трусы. Возвращаясь, вижу, что он он залип.       Опускаю кожу и пару раз прохожусь по члену рукой. Снова вставляю в Антона пальцы.       — Давай уже дальше.       — Нет.       Он хмурится недовольно, шире расставляет ноги, и снова соблазнительно прогибается. Берёт с пледа смазку.       — Мало?       — Это не мне.       Выдавливает смазку на ладошку, растирает, и, широко разводя пальцы, показывает её липкие растяжки. Догадываюсь, сам кладу его руку на свой член.       — Тогда смазывай.       Он обхватывает сначала нежно, потом сжимает плотнее, опуская и поднимая крайнюю плоть. Гладит большим пальцем головку. Я толкаюсь в его руку. Он дрочит мне одной рукой, а второй трогает яйца. Вспоминаю, что доставлять удовольствие мужчинам Антон умеет.       В зелёных глазах — уже любимая мной искра. Я крепче сжимаю его талию, представляя, как кончу сегодня без гандона. Убираю пальцы и его руки, двигая тело ближе к себе. Головкой хлопаю по входу. Вижу, как он кусает губы.       — Давай за раз, — просит меня едва слышно.       — Больно будет.       — Совсем недолго. Ну пожалуйста.       Сказка, а не мальчик       Надавливаю и проникаю внутрь. Медленно, но не останавливаясь.       Вторгаться вот так, до упора, бескомпромиссно распирая чужую плоть, силой подчиняя себе и подтверждая свою власть — животный инстинкт, первобытное ни с чем не сравнимое удовольствие. Антон от боли закрывает глаза и сжимает пальцами плед. Я держу крепко за бёдра, не позволяя сдвинуться.       Крышесносно.       Когда открывает глаза, двигаюсь. Толчки поначалу медленные, амплитудные, выхожу почти полностью и, чувствуя, как расступаются стенки, вставляю до упора. Пытаюсь глубже достать головкой. Из приоткрытого рта Антона слышатся подавленные стоны. Сейчас ему хорошо. Целую, размазывая по губам слюну.       Дальше темп становится более рваным. Опираюсь на руку у его шеи, нависаю, смотря глаза в глаза, вколачиваюсь в него по яйца. Внутри хлюпает, и этот звук — тоже подтверждение, что Антон теперь мой. Ускоряюсь, помогая ему рукой. Антон, намертво вцепившись мне в плечи, плачет. Слизать бы слезы с ресниц, но уже не до этого. Осталось чуть-чуть. Жарко, мокро и дыхание к черту. Еще немного — кончаю в него, продолжая драть и чувствуя, как стенки внутри смазываются моей спермой. Он кончает себе на живот.                     Пианино всё играет, укутывая комнату эфемерной воздушной вуалью. Нежные звуки касаются чего-то внутри, невесомо, словно крупные хлопья первого снега. Охлаждают пыл. В темноте ночи проглядываются проблески звезд. Антон, прижавшись к моей груди, завороженно смотрит в окно.       — Я не собираюсь больше спать внизу. Здесь слишком хорошие виды.       — Я и не отпущу.