Ночной гость

      Масло шипит и брызжется. Кусочки пойманного вчера окуня подгорают, прилипая тонкой кожицей к чугунной сковороде. Дело начинает пахнуть рыбьей местью: видимо, он слишком неумело и варварски тянул ей кишки и сдирал чешую. Орудуя лопаткой, Антон вспоминает как мама запросто управлялась с минтаем в кляре. Из кастрюли через крышку льется вода — время засыпать макароны.       На обеденном столе скучает заварник с остывшим липовым чаем. Когда чай только заваривался, еще не севшее солнце последними своими лучами волшебно подсвечивало плавающие внутри сушёные соцветия. Липа пахла знойным июлем; сейчас аромат, конечно, уже пропал.       За неделю наблюдений ни разу не случалось, чтобы хозяин дома возвращался позже шести. Может быть, сегодня Кирилл задерживался на работе, а может, это верный признак личной жизни. Представлять его с девушкой Антону неприятно. Он уже более-менее освоился, стал — это смешно — хранителем очага, так зачем нужен кто-то еще? Мысли грузили, но позвонить и спросить Антон стеснялся.       Пикап подъезжает ещё через сорок минут: шум двигателя слышится Антону сквозь полудрём. Он выходит встречать. Двор подсвечивается фарами, а вокруг, мрачно скрипя полуголыми ветвями, его обступает черный лес. Колею к трассе уже не различить.       С приближением ночи этот лес будто начинает Антона звать. Тянет за дверь, в холод, в глушь — прочь. Порывает бежать без оглядки, меж высоких старых стволов, спотыкаясь о корни, о муравейники, падая в грязную листву, снова вставая и снова срываясь с места. Словно кто-то гонится вслед.       Кирилл только вышел из машины и курит. Увидев его, поздывает двумя пальцами.       — Я съездил на ферму, — мужчина достает из багажника большое белое ведро. — Здесь пять литров.       Антон в первую секунду теряется. Потом залипает взглядом на ведре. В ухе появляется свист. Дело в запахе — одуряюще сильном и концентрированном. Запах не сдерживается и не притупляется плотью. Так много крови в один раз было только в день смерти его родителей.       Антон не готов к такому.       — Как ты плывешь, — вместо страха смеется человек. — Иди в ванную и жди.       У Антона ногти впиваются в ладони. Набатом в голове бьется мысль, что терять контроль при охотнике может быть слишком опасно. Угрозы выдрать клыки шуткой не останутся, в худшем случае его голову повесят рядом с лосиной.       Антон входит в ванную на ватных ногах. Дверь сзади закрывается на ключ. Он понимает, что времени мало. Пока кровь далеко, пытается привести себя в порядок, считая вслух.       Кирилл вносит ведро и граненый стакан.       — Садись, — он указывает на стул. — Всё просто: я наливаю, ты пьёшь.       Свет в комнате больничный — яркий и режет глаза. Антон садится на стул. Пьянящий запах вытесняет мысли. Пальцы сами цепляются за деревяшку табуретки. Тёмная жижа медленно переливается из ковша в стакан. Иногда в ней проскальзывают сгустки — от омерзения Антона мутит, но во рту предательски продолжает скапливаться слюна.       — Я даю стакан, ты берёшь его без резких движений. Понял меня?       Голос строгий, но слова различаются с трудом. Антон больше следит, как, оставляя грязные подтёки, тяжёлые капли скатываются по граням и падают на белый пол.       — Ты меня понял?       Заторможенно кивает, не отрывая взгляда от полного стакана.       — Ты меня понял?       — Я слышу, — Антон нервно смотрит на мужчину. — И я понял.       — Дерзить не стоит.       Кирилл чувствует, как воздух в комнате разряжается. Яркий свет, вместо помощи начинает неестественно бликовать и плодить перед глазами “мушек”. Поворачиваться спиной больше небезопасно. Кинжал наготове.       Кирилл передает стакан в трясущиеся руки. Антон сразу делает крупный глоток и уже не отрывается.       — Налить ещё один?       Не отвечая, Антон порывом вставляет стакан в чужие руки.       — Стой на месте.       Второй раз припадает к стакану еще быстрее, едва ли вгрызаясь в стекло. Что не успевает глотать — струйками стекает по розовеющим щекам. Глаза широко открыты.       — Следующий будет последним. Это уже больше, чем пол-литра. Ты столько не пьёшь.       Антон мотает головой и, вместо того, чтобы, как прежде, отдать стакан — зло кидает его на пол. По комнате разлетаются осколки. Сам бросается к ведру, падает перед ним на колени и зачерпывает кровь большим ковшом. Пить из него неудобно, кровь проливается, пачкает футболку. Он нервно черпает ещё и ещё, кашляет, когда кровь попадает не в то горло, задыхается, но глотает.       — Надо остановиться.       Реакции никакой. Кирилл достает из кармана нож.       — Антон! Слишком много.       Когда ковш снова подносят к губам, Кирилл подступает ближе и пинком переворачивает полупустое ведро. Раздается рык. По измазанному кровью кафелю Антон ползет к ведру. На дне уже ничего нет, он стрясает последние капли. Пустое ведро швыряет в стену. Пытаясь согнать жидкость с пола в ладони, собирает лишь сгустки меж пальцев. Пихает их в себя. Теряя человеческое, превращается в зверя.       Кирилл еще какое-то время наблюдает, но, когда обезумевшие горящие глаза поворачиваются к нему, становится слишком опасно. Он выкручивает кран. В руке — резиновый шланг, который тут же бьет Антона ледяной водой. Пугает, оглушает и отрезвляет. Смывает сводящие с ума кровавые разводы в сток.       Взъерошенный мокрый Антон, стоя на коленях, в испуге оглядыватся. Хрипы стихают. Спиной он чувствует холодный взгляд. Начинает поворачиваться, боясь сделать резкое движение.       Видит толстое лезвие. Помнит, что его — клинок для добивания дичи — всегда носят собой.       — Тихо.       Антон пятится, не сводя с кинжала вгляда. Туман в голове рассеивается медленно. Спина скоро упирается в стену.       — Тихо, мой хороший.       — Не надо, — голос сиплый от слёз, — пожалуйста.       Кирилл опускается на корточки. Нож по-прежнему в руке — он и сам еще ощущает в воздухе тошнотворную тяжесть. Второй рукой касается чужого влажного виска.       — Вот так, Антон.       Он кладет ладонь на запачканную кровью щёку. Парень дергается, смотрит испуганно. Большой палец ведет по горячим губам. Давит, вынуждая обнажить клыки.       — Вот они какие, да?       Трогает застрявший кусочек плоти. Взгляд становился почти препарирующим. Нож застывает в паре сантиметров от груди. Там сердце бьется, словно кроличье. Антону кажется, любое его движение может стать последним. Он не хочет знать, что будет дальше — закрывает глаза.       — Ну не бойся, — его голову запрокидывают выше, чтобы чужим пальцам стало удобнее проверять остриё клыков. — Всё уже закончилось. Посмотри на меня.       Вертят, словно игрушкой. От рук хочется спрятаться, но Антон знает, сопротивление сделает только хуже.       — Тебя трясёт. Начни глубоко дышать.       Грудь спирает подступающей истерикой. Антон чувствует чужие руки на висках, запястьях, коленях.       

***

      Напор в лейке слабый, вода прохладная. В комнате темно, и лишь в толстых стеклах блуждает лунный свет. Антон чувствует, как плитка, на которой он сидит, нагревается.       

***

Тишь ноябрьской ночи клонит ко сну. Сухая трава, деревянная лесенка, перила, пол на террасе — покрылись первым инеем. Ледяные кристаллы блестят в лунном свете и тают под тихой поступью босых ног. Затягиваясь сигаретой поглубже, Кирилл смотрит, как по стройным бедрам стекает вода. Длинная футболка прилипает к мокрому телу. Щеки и налитые кровью губы пылают на морозе, словно ягоды рябины.       Антон останавливается у его кресла. Голые колени едва не касаются джинс, и приходится прикладывать усилие, чтобы не коснуться их самому.       — Ты специально это сделал? — Антон смотрит гордо.       — Да, специально.       Улыбаясь горько, отворачивается куда-то в сторону трассы. Он не заслуживал этого.       — Мне нужно было знать, что может случится.       — Мне было плохо.       Он отходит, разрывая эфемерную связь. Забирается на перила.       — Ничего страшного, необходимость выше чувств.       — Ясно.       Антон облокачивается на балку и вытягивает ноги. Шелком по ним струится голубоватое лунное сияние.       — Трогать тоже нужно было.       — Я пытался тебя успокоить.       — Хочешь еще поуспокаивать? — он сгибает колено и кончиками пальцев ведет к бедру. — Я не буду сопротивляться.       — Хочу, чтоб ты оделся.       — Не хочешь, — шлепает легонько. Грустная улыбка задевает сердце.       Кирилл стаскивает с себя парку и накидывает ему на плечи. Обнимает поверх.       — Мне не холодно, — тихо говорит Антон.       — Зато мне холодно на тебя смотреть.       Кирилл сжимает все крепче и, не удержавшись, касается губами мокрой холодной макушки. Это не извинение, понимает Антон.       Луна сияет, затмевая свет далеких звезд. Незримым одеялом стелется тишь. Становится слишком хорошо, если не обращать внимание на ноющее сердце.       — Вкус пойдет?       — Да. Не такая приятная, но лучше так.       — Хорошо, — Кирилл снова целует макушку, — расскажешь, как с тобой это случилось?       

***

      Месяц выдался холодным и богатым на метели — занятия в школе отменялись день за днем. Они с семьей ездили в другой город, возвращались уже поздно вечером, в кромешной темноте по узкой, нечищеной дороге. Отец заметил синее мигание: в снегу застряла чья-то машина. Проехать мимо и оставить людей замерзать — преступление. Они остановились, отец вышел, чтобы помочь. Попавший в беду человек казался порядочным.       Именно тогда запах крови навечно впитался Антону в подкорку — кислый, тошнотворный и разъедающий. В крови можно было захлебнуться: в собственной, хлещущей из горла, в крови матери, бьющей с переднего сиденья, в крови отца, залившей красным лобовое стекло. Крики быстро стихли. Антон видел, что они уже мертвы, он знал, что сам вот-вот умрет. Ждал, когда ужас закончится, и вскоре отключился.       Когда Антон снова открыл глаза, человек поливал их машину из канистры. Дверь рядом была приоткрыта. Он вылезал в сугроб из уже полыхающего салона. Снег был глубоким.       Вернуться домой получилось только через несколько дней. Внутрь он заходить не стал — квартира была опечатана. Для всех Антон погиб вместе с семьей, и исправлять это он не видел смысла. Непреодолимая и необъяснимая жажда вынуждала паникующее сознание держаться подальше от людей.       Тот февраль и почти такой же холодный март он провел в их гараже. Внутри тот никак не отапливался: по ночам, когда Антон спал, его тело костенело от холода. Часами он лежал, смотря в одну точку, надеясь, что больше не очнется. Мысли путались, путались, а потом будто бы застывали. Включалось сознание резко и будто бы с треском. Смерть была холодней, чем тридцатиградусный мороз.       В те два месяца он слишком наследил в родном городе. Дальше был уже умнее: нигде надолго не задерживался, учился контролю. Прошлую зиму провел уже в доме — пусть даже это был аварийный деревянный барак. Заселено осталось всего несколько квартир, топившихся буржуйками. Ни канализации, ни водопровода, но зато совершенно бесплатная железная койка. Печку он тоже себе раздобыл: тепло с ней никогда не было, но поддерживать в теле жизнь у нее получалось.