Там, где ты меня не ждешь

Страшные удары в грудь, кровь, брызги далеких фонарей, размытых дождем. И всепоглощающая чернота. Тишина, длящаяся вечность. И далекий голос спустя: - Я люблю тебя, ты слышишь? Все обязательно будет в порядке. Пожалуйста, дыши… *** Яркий прожектор операционной я помню сквозь сон, вызванный наркозом. Суета вокруг, трубки, писк датчиков, что прикреплены к изуродованному множественными ударами и колотыми ранами телу, стойкий запах крови и лабораторного спирта, тихие переговоры хирургов. Меня собирают буквально по частям, зашивая рану за раной, пытаются спасти. Я чувствую, как отключаюсь, но меня бьют что есть силы по щекам: нельзя, нельзя ни в коем случае, иначе – забвение, кома, смерть. Минуты текут не торопясь, я чувствую боль, чувствую, как иглы вонзаются в плоть, чувствую, как медленно капают секунды, время словно застыло в этом отвратительном моменте, полном слепящего света, морфия, что разливается по моему телу, спутанных мыслей и попыток осознать себя, осознать, что произошло. Тщетные старания. Лишь родной, забытый голос, сведенный судорогой, в голове то усиливается, то затихает, но твердит по кругу те слова, что я услышал в последний раз, будучи там, в том месте, лежа на мокром асфальте, пропитанный кровью и болью. Замечаю, как рука в эластичной перчатке крутит катетер у меня на руке, повышая дозу снотворного, и мне дают, наконец, забыться, уснуть, уйти от этого мира. Точка страданий взлетает до небес острием иглы и, пронзив меня насквозь в последний раз, затихает. Я засыпаю, полный наркотика. *** Распахнутые глаза смотрят в потолок. Остекленевший взгляд, швы под бинтами, пропитавшимися кровью. Смиренная белизна палаты. Саван нетронутых простыней, едва различимый шум аппаратов, поддерживающих жизнь в теле, не дающих мозгу умереть. Вдох-выдох. Трубки. Искусственная поддержка дыхания. Здесь пахнет близкой смертью. Он сидит во всем черном на краешке постели, положив голову на колени самому дорогому человеку, что вот уже третий месяц не просыпается. Короткие волосы в беспорядке, руки сложены под головой. Судорожные вздохи. Он приподнимается, чтобы в очередной раз взглянуть на обритую голову, гипнотизирующую пространство, прочитать то, что таят в себе эти страшные омертвевшие глаза. И что творится у него в голове сейчас? Человек встает, подходя к изголовью кровати, дрожащей рукой тянется к аппарату, качающего кислород, к большой красной кнопке с надписью «STOP» и в страхе отшатывается, словно получив разряд. Он садится на корточки, не видя ничего перед собой, обнимает лежащего за плечи и, покрывая едва заметным касанием поцелуями его исхудавшее лицо, проводит рукой по ежику волос, осторожно избегая тех мест, где запекшаяся кровь перекрывает шрамы, которым вряд ли суждено исчезнуть. Организм отказывается бороться, отказывается регенерировать поврежденные места. Отказывается пробуждаться. Отказывается жить всеми силами, какие в нем еще остались. Он помнит, как заплетал эти жесткие волосы, бывшие некогда мягкими и длинными, в косы, вставлял в них цветы, и они оба смеялись тому, насколько глупыми и ценными могут быть простые моменты. Какими глупыми могли быть и они, насколько отчаянными и насколько живущими одной лишь идеей, мечтой. Мечтой о музыке и мире, который вот-вот стал им открываться. Завесы исчезали, исчезали и путы, сменялись идеалы, сменялись и города. А теперь человек, по общению с которым так истосковалось израненное сердце, по которому исплаканная душа гниет незалечимой раной разбитых осколков, прикован к постели, прикован к своему страшному состоянию. Он замечает, что потускневший взгляд, который уже так долго матовым цветом некогда живых черных глаз смотрит в вечность, становится в мгновение влажным, а по резко очерченным скулам одновременно стекают две маленькие слезы, оставляя дорожки на бледной коже. - Как же я скучаю по тебе, ах, если бы ты только знал… Человек встает, проводя кончиками пальцев линию от подбородка до ключиц по тонкой обескровленной коже, когда вдруг чувствует, как внутри того, что так долго был недвижим и холоден, вдруг все чаще и сильней бьется сердце. Он застывает в немом страхе от того, что происходит, как вдруг глаза, что не были в силах сомкнуться все эти долгие мертвые дни, закрываются и, наперекор аппарату, из груди выходит воздух. Мгновение тишины. Вдох, глубокий, свистящий. Глаза вновь распахнуты, черные, как ночное небо, они пристально смотрят – смотрят, но не глядят, как раньше! – в лицо стоящему, который, побледневший, хриплый от шока и внезапно обожженный искрой надежды, шепчет: - Шура? Слабая ладонь накрывает руку, оставшуюся лежать на груди, чувствуя все новое и новое биение воскресшего сердца.