Там, где ты меня не ждешь

Мертвый свет холодными полосами пробивается из-за занавески, освещая мрачную стылую комнату, где за столом сидят двое. Над ними горит одна тусклая лампа, света которой не достаточно, чтобы выхватить из темноты все черты, но лица, озаренные и слегка печальные от усталости, недвижимы. Лева, жаждущий получить ответы на все свои вопросы. И Шура, мысли которого сейчас где-то далеко внутри него самого, заперты, не в силах вырваться наружу. Они дома уже месяц. Поначалу было так сложно, что днем Лева, пытающийся поставить на ноги друга, прикованного к инвалидной коляске, проводил бессонные ночи в слезах, мучимый тяжелой думой о том, через что они оба проходят и через что им еще предстоит пройти. Путь только начинается, впереди – месяцы, а то и годы трудного восстановления – восстановления тела и рассудка Шуры, восстановления израненной души Левы, которая сама вот-вот рассудка лишится. В его голове отчетливо всплывают слова лечащего врача, который строгим тоном дал Леве понять еще тогда, когда он забирал Шуру из больницы, что надеяться – это лишь полдела, самая вершина айсберга, а то, что скрывают под собой темные воды – реальность, полная боли и страданий, обрекающая обоих на дорогу, полную туманных пропастей, безответных вопросов и мыслей, что ночами разносят голову. - Ему потребуется время. Да, он идет на поправку, его организм борется, но пройдет немало дней прежде, чем он сможет снова встать на ноги и пожелать вам доброго утра. Вы уверены, что готовы забрать его под свою опеку? Возможно, это могла бы сделать жена или родители… Лева тогда вскочил, окрыленный порывом, он, не глядя, подписал все бумаги и, спустя четыре долгих страшных месяца, Шура, наконец, очутился на пороге квартиры, бывшей ему некогда такой родной – квартиры Левы, той самой, где проходила, летела, фонтанировала его пьяная молодость, где они вместе – один на один – проводили ночи, окольцованные музыкой, сигаретами и мечтами, ясными лишь им одним. И теперь они сидят вдвоем за столом, друг напротив друга, а день, едва окрашенный серостью рассветного неба, кутает дремой два уставших разума. - Почему не пьешь кофе? Он же стынет… Шура тихо кивает, но продолжает смотреть куда-то далеко перед собой, где мысли и воспоминания теряют свою реальность, куда-то, куда он стремится душой, но не телом, будучи все еще слишком слабым, чтобы отправиться туда самому. В слепой темноте видны его худые руки, что покоятся на матовой белой столешнице, тонкие запястья, бледная синева кожи. Над головой – ореол прекрасных рыже-золотых волос, озаренных светом лампы, отросших за то время, пока он находится дома, но по-прежнему коротких, жестких, пахнущих не так, как прежде. Ах, как же Лева любил когда-то тогда, казалось бы, совсем недавно, но так далеко, окунуться в их мягкую суть, вдохнуть родной запах, мешающийся с запахом сигарет, почувствовать тепло родного человека, будь они в любом даже самом неприятном уголке земного шара. Он всегда знал, что его ждут и помнят. Помнят и любят. И что у него сейчас в голове? Лева в который раз пытается начать несвязный монолог, но Шура молчит, как молчал прежде. Он берет кружку слабыми руками и делает глоток. В воздухе повисает напряженная тишина, прерываемая лишь тиканьем настенных часов. Уставшие, они сидят так уже всю ночь напролет, но теперь – утро, изнемождающее своим тягостным приходом. Они вместе пережили его наступление, и теперь дурман давно несомкнутых глаз разливается эфиром по телам, связанных незримой нитью, потертой во многих местах, но вместе с тем настолько крепкой, что Лева уверен: не сегодня – так завтра. И все обязательно будет хорошо. Внезапно он встает с места и, растворившись в сумраке квартиры, возвращается спустя пару мгновений. В руках – гитара. Он садится обратно в кресло и, зажав гриф пальцами, сначала медленно и тихо, а затем все уверенней и глубже начинает играть до боли знакомый перебор. - И то, что было набело… Шура вздрагивает, переводя остекленевший взгляд на друга, он порывисто вздыхает и кивком просит не останавливаться. За пеленой слез его образ отчетливо в голове дорисовывает память, но Лева продолжает играть, глядя Шуре прямо в глаза, он старается изо всех сил, а музыка медленным вальсом кружит во мраке, переливаясь оттенками светлой грусти, она глухо падает вниз и взмывает вверх, убаюкивая мысли, даря покой телу и душе. - Прольются все слова, как дождь, и там, где ты меня не ждешь… Шура выпрямляет спину, жмурясь от боли, упирается руками в стол и, шатаясь, медленно поднимается на ноги. Лева испуганно глядит на него, делая жест не вставать, в страхе за то, что Шура может упасть, но слабые ноги не подводят. Шура, сделав пару едва слышных шагов, оказывается позади Левы, кладя ему руки на плечи, он упирается в его крепкую спину и склоняется над самым ухом. Лева чувствует давно позабытое тело и, заканчивая песню, накрывает правую руку Шуры своей ладонью, гладя ее, поворачивается к самому его лицу. Обдаваемый жарким дыханием, он касается губами слегка преоткрытых губ Шуры и, судорожно вздохнув, моргает, чтобы слезы не мешали ему глядеть на любимый образ. Шура улыбается ему и, собрав последние силы, едва слышно шепчет, пуская мурашки своим бархатным низким голосом, по которому так истосковался Лева, слова: - Сыграй еще…