11.
11 февраля 2018 г., 04:41
В тот день Яков ушёл. Я оперативно сполз на пол и удостоверился, что дверь закрыта на ключ.
— Мудак, — не сдержался я, окидывая взглядом пустую комнату.
Заглянул под кровать – даже пыли не было. Подполз к ёлке. Она стояла до сих пор, хотя я был уверен, что февраль уже наступил. Если не март.
Будет заметно, если я что-нибудь оторву от неё. К тому же ветки хлипкие. На то и искусственная. Я бы мог воспользоваться подставкой, но Яков раньше увидит, что ёлка стоит криво, чем я ударю. Если он будет стоять, я не дотянусь.
Посмотрел на бесполезные ноги. Затем на шнур от гирлянды. Он тянулся в другую комнату. Я бы мог использовать и его, но сколько мне потребуется душить Якова? Он успеет отрубить мне руку.
Поиски ничего нового мне не открыли.
Яков вернулся с пиццей. За время своего заточения я впервые был рад хоть чему-то. Еде из реального мира, который находится вне моей досягаемости.
Я, как зачарованный, смотрел на неё и пускал слюни. Это заставило меня поверить, что не всё потеряно.
Наконец-то показался аппетит.
***
Я решил не ослаблять своего невинного давления. Следующим я попросил книгу. Обосновал тем, что умираю от скуки, не хочу, чтобы мозги запеклись. Мы читали вместе: иногда про себя, иногда по очереди вслух. Книги были тяжёлыми для понимания, но не по весу. Они были большими, но до безумия лёгкими. Такими не ударишь как следует. Периодично я выпрашивал «нездоровой пищи». Сделал вид, будто ни в чём больше не нуждаюсь. Что я принадлежу Якову навечно. Он может оставить меня на пять минут, на полчаса, на два часа, и я никуда не денусь. И, когда моя решительность созрела, я попросил – просмотр фильма. Всего лишь то. Дольше, чем крепла моя решимость, я вспоминал название необходимой киноленты. Фильм должен подойти ситуации. О нём нелестно отзывался Саша, Вера говорила, что он мрачный и тяжёлый. Но мне он нужен был не за чувства и сюжет, а за сцену. Якова просить долго не пришлось. Он хотел утолить мой «культурный» интерес. Я был безмерно благодарен этому наивному идиоту, ведь я оказался ближе к осуществлению своей мечты – убраться отсюда подальше.***
В день просмотра я снова попросил «вкусной и вредной пищи» – это было настолько значимо, что я всеми силами показывал Якову своё приподнятое настроение, не забывая улыбаться и верещать, как всё замечательно. После обеда мы устроились на кровати – сели плечом к плечу, а на ногах – ноутбук. «Было бы куда сложнее притащи он стационарный компьютер,» – я старался не засмеяться вслух. Повезло, что Яков с концами не отрезан от мира. Жаль только, что понимание действий у него на уровне малолетнего, которому вовремя не объяснили, что другим людям может быть «больно». — Ты не смотрел этот фильм? — спросил я, пока Яков открывал файл. — Нет. Я не смотрю фильмы. Предпочитаю книги. Да, те самые книги, купленные за копейки в советское время и фрагменты которых Яков мог цитировать по памяти. Толстого, Достоевского, Тургенева, Гончарова и остальных. Окно стандартного проигрывателя растянулось. Яков выпрямился и прижался спиной к стене. Я незамедлительно сполз на его плечо, опуская руку на грудь. Яков вздрогнул, а я, не замечая, потёрся головой. — А комиксы? — Нет. Никогда не читал… — он заговорил шёпотом, а его сердце билось точно в мою руку. — Это надо исправить, — игриво наставил я, поглаживая Якова ладонью. Я стиснул зубы, чтобы удержать надменную улыбку. Кадры фильма мелькали перед глазами. Сердце Якова набирало темп, а я сильнее вжимался в него, подтягивая ноги. Сладкая дрожь вскружила мне голову. Я почувствовал возбуждение раньше времени. Фильм тянулся вечность. Камера часто тряслась – это единственное, что я запомнил о картине потому, что быстро потерял к ней интерес и готов был закрыть глаза, чтобы отдохнуть, но боялся заснуть. В такие моменты я начинал ёрзать и телесно смущать Якова, неоднозначно водя рукой по рёбрам и спускаясь к животу. Он был горячим. Его желудок и кишки должны быть намного горячее. Такие мысли возвращали. Пульсация его организма с размеренностью маятника успокаивала меня, и я легко вздыхал, ощущая конец. Время шло и наконец настало. Та самая сцена. Кульминационная. В ней два действующих лица: девушка и мужчина. Место действия – переулок. Действие – жестокое изнасилование. Он ей угрожал, она просила отпустить. Ему было всё равно на её мольбы, у него были нож и сила. На ней была тряпка. В какой-то момент я ощутил себя ею. Она ничего не могла сделать. Лежала под ним, кричала в его ладонь, а он трахал её и нёс бред о своих проблемах. Оставалось догадываться, проведёт Яков аналогию или воспримет фильм чисто. Что меньше всего меня интересовало. Свободную руку я положил на пах и начал дышать через рот. Поджал сильнее ноги и не отрывал глаза от монитора. Девушка испытывала боль, а я заставлял себя испытывать наслаждение, хотя бы на ту долю секунды, когда Яков обратит внимание. Он уже заметил, но не подавал виду. Я тёр член и дышал всё громче. — Илья… — неловко проронил Яков. Я повернулся к нему и заговорил в ухо: — Разве тебя это не возбуждает? Вторая рука поползла вниз по его животу. Яков перехватил её. — Н-нет, — промямлил он, отворачивая голову. — А меня – да, — выдохнул я и прижал его руку к своему члену. — Чувствуешь? — Моя улыбка изломалась, но он не видел. Яков упирался. Но несильно. Иначе отнял бы руку намного раньше. Я двигался, тёрся об него. Другой рукой я почти залез под резинку его штанов, но он удерживал. Изнасилование продолжалось. И как я был рад, что сцена эта мучительно долгая. Она давала мне много времени, чтобы успеть сделать всё по плану, расставив по местам. Иногда я подхватывал её стоны. Иногда повторял его имя. Иногда терял счёт времени и с резким вздохом возвращался к реальности. Я выпадал на несколько секунд, хотя по кадрам фильма это было трудно определить. — Сожми, — призывал я, пытаясь стиснуть руку Якова на себе. Он не соглашался. Когда я выронил стон, сам того не ожидая, Яков выдернул свою руку из моей. Та, которая держала мою, впилась крепче. — Тогда я сделаю это, а ты, — лёгкие судороги прошлись по телу, — закрой глаза, пожалуйста… Яков не ответил, повёл головой, а я продолжал шумно вздыхать, смотря на его напряжённое лицо. Закрыл. Я улыбнулся, оголяя зубы и отнимая руку от него. Он выпустил без претензий. Я пошуршал тканью. Искоса посмотрел на ноутбук, облизывая пересохшие от волнения губы. В этот раз спешка не будет ошибкой. Я удовлетворённо выдохнул и сглотнул. Один стон. Один толчок. Один хлопок крышки ноутбука. Мгновения хватило, чтобы схватить компьютер и нанести удар. Быстрый. Непродуманный. Яростный. Кажется, я услышал, как сломался носовой хрящ, или воображение разыгралось на полную катушку от ощущения, которое прошлось по рукам прямо в мозг, когда ноутбук столкнулся с лицом. Я резко замахнулся. Успел увидеть кровь и ошеломлённое лицо Якова перед тем, как ударил второй раз. К рукам прилила кровь – они горели. Я сделал третий удар, четвёртый. Бил так сильно, как мог, сколько сил скопил за все те недели мучений рядом с ним. Я наконец-то чувствовал облегчение. Я наконец-то раскрыл свою ярость и ненависть. Они лились бурным потоком, и останавливать его я не собирался. Наконец-то я улыбался по-настоящему, выхлёстывая остатки ненависти на ублюдка, а от него не последовало ни крика, ни сопротивления. Не успел. Руки сначала дёргались, но не добрались до меня. Бук разваливался, я бил остатками, с каждым ударом смеясь этой мрази в размозжённое лицо. Оно превратилось в сплошной синяк красного цвета, вздулось как упаковка с размороженным мясом. Яркая кровь сочилась из носа, из ран под глазами, на щеках и губах. Несколько зубов потрескалось. Волосы у лба приняли бледно-красный цвет. Я наслаждался и задыхался от счастья. Тело Якова безвольно опиралось на стену. Мои руки тряслись, но разломанный компьютер не отпускали. Чем дольше я смотрел, тем слабее становилась улыбка. Она сползла, когда я понял, что случилось в моей голове: Яков сделал похожее с Толей. О котором я не вспомнил ни разу за время своего заточения… Из-за этой дряни. Я со злобой нанёс несколько ударов по телу и выкинул обломки. Мне нужно убираться. Я сполз на пол и двинулся на коленях в соседнюю комнату. Прополз её и достиг прихожей. Не переводя дыхание, я потянул ручку двери. Она была заперта. — Вот ты ж сука… — прошипел я, поднимая голову. На гвозде, вбитом в косяк, висели ключи. Они были настолько высоко, что рукой не дотянуться. Я оглянулся и вернулся назад. Схватил стул и кинул к двери. Чтобы взобраться, пришлось схватиться за стену и встать на ногу. На саднящий и орущий обрубок. Я вскрикнул от боли и мигом умял голос, вытягивая тело. Оно горело. Я тянулся. Ноги ныли, руки тоже. Я подцепил пальцем ключ. Он иронично забренчал, сталкиваясь с другими. Я разозлился и попытался подпрыгнуть на коленях. Пара попыток, и я стянул ключи. Они упали на пол. Чтобы слезть, мне снова потребовалось опереться на рану. Я закусил губу и думал, как не переместить вес тела на неё, но всё пошло с точности до наоборот. Я снова закричал, на этот раз не сдержался, и упал со стулом. Я думал, что зареву, пока лежал на спине и часто дышал. Я не помню, сколько сил потребовалось, чтобы вновь подняться на колени, но ушла уйма времени. Со второй попытки я подобрал нужный ключ. Испытав прилив счастья, тут же потянул ручку. Дверь открылась. Меня потянуло за ней. Я ударился подбородком и локтями о деревянное крыльцо. Мелкие занозы вонзились в кожу. Я стонал от боли, пока внутри не похолодело. Пока ветер не обдал колючим порывом. У меня спёрло дыхание. На улице по-прежнему стояла зима. Ледяная. Не щадящая. Изо рта у меня валил белый пар, пальцы продрогли от мороза. Я выбрался. На лице появилась сдавленная улыбка, и я пополз на коленях к калитке. — Кто-нибудь! — орал я. Крик тонул в округе. — Помогите! Вокруг на самом деле была деревня. Дома, кажется, построили несколько веков назад. Складывалось впечатление, что отсюда люди переехали не меньше четверти века назад. А в настоящем здесь был я. — Пожалуйста! — истошно вопил я. Холод разъедал пальцы на руках и кожу на коленях. Я содрогался от ветра. Притоптанный снег под ладонями начинал казаться тёплым. Я прибавил ходу и кричал через мышечное сопротивление в глотке: — Помогите! Я выбрался. Утонул в снеге. Тело трясло. Меня может не хватить. Судорожные вздохи молотили по животу, пока я поднимал голову и всматривался. От Дома Якова шла одна тропа следов – стало быть, его же. Я посмотрел в противоположную сторону. Там стояли лачуги. Я направился к ним. Никто на мой крик не отреагировал. Глушь. Лучшее место, чтобы держать взаперти и не бояться, что соседи могут услышать мольбы о спасении. Я повторил заветные слова. Никакой реакции. Только ветер обгладывал мясо под кожей. Из носа текло. Тело переставало двигаться. Я шёл. Сколько мог. Глаза слезились. Путь казался долгим и невозможным. Рассыпчатый снег таял под руками. Дрожа, я приводил себя в чувство, умывая им лицо. Помогало, пока ветер не поднимался. Я выбрался на дорогу. Следы шин свежие. Периодично здесь бывают люди. Будут ли сегодня? — Кто-нибудь! Отзовитесь! Но никто не отозвался. Дрянь. Дрянь. Ну почему? Неужто я замёрзну насмерть, не дождавшись одного грёбаного человека? Я вскинул глаза в одну сторону – там ничего не было видно, в другую – тоже. — Да чтоб тебя… Я не был уверен, что у меня хватит сил вернуться в дом Якова: там было тепло и была еда. А на улице я загнусь через тридцать минут, если не быстрее. Я чуть ли не выл от ощущения безвыходности. Сука, как же он всё продумал. Молодчина. Без души и мозгов… Я всхлипнул носом. Меня снова накрыла ледяная волна. Я прижался лбом к снегу. Если мне суждено подохнуть, к Якову я не вернусь. Лучше здесь – на пути к свободе. Признавать это было больно, но что поделать? Разве я не сделал всё, что было в моих силах? Я задумался: может быть, у него был мобильник? Ловит ли здесь? Я еле поднял глаза, ища признаки сети: провода, спутники, вышки. Не увидел. Не смог поднять достаточно высоко. Даже если бы каким-то чудом ноутбук остался цел, отправить с него сообщение тоже не получилось бы – ни намёка на интернет. У него даже на рабочем столе было всего три ярлыка: мой компьютер, корзина и интернет эксплорер. Пещерный человек. Я смеялся с закрытыми губами. Отчаяние подкатило к горлу. Вокруг было безумно тихо. Человечество убралось из этих мест давным-давно. Капилляры в пальцах, кажется, замёрзли. Жидкость превратилась в хрупкий лёд. Он трескался и вонзался в мясо. И снова замерзал. И снова бился. Я упал на землю. Холод впивался в лицо, сквозь одежду в грудь, живот, пах и ноги. Я устал. В земле что-то гудело. Я прислушался, и понял, что звук шёл не из земли, он перемещался по воздуху. Я поднял голову, оборачиваясь на источник звука. Вдалеке мелькало два жёлтых пятна и размеренно они становились всё больше, а шум мотора громче. Это была машина. Я не поверил, но поднялся на четвереньки, выбираясь на дорогу и размахивая рукой. Машина неслась быстро. Я успел подумать, что меня собьют, чего, к моему счастью, не произошло. Я поразился, как такой изумительный трюк был произведён на жигуле девяностых. Из окна высунулся парень. На вид – нетрезвый. — Дурак или как? — бессвязно бросил он, присматриваясь ко мне. — Чё у тебя с ногами? — А ты не видишь? — спросил я. — Мне нужна помощь. Пожалуйста. Довезите до города, а там хоть на улице бросьте. — Что там? — из машины вылез второй, совсем раздетый. Кажется, он выглядел немного лучше моего. Когда он присмотрелся ко мне, моё сравнение точно бы откинул. — Помогите! — жалобно потребовал я. Не хватало только, чтобы последний шанс выбраться из этой дыры провалился из-за того, что мне попались алкаши. — Боже, ну и тормозы, — загудел третий голос. С другой стороны выполз парень. Во рту была зажата самокрутка. — Давай помогу. Доверяться ему я хотел меньше всего – не верил, что дотащит, он и сам еле доковылял до меня, но согласился. Не время выставлять претензии. На удивление он легко поднял меня и донёс до машины. — Чё за?! — крикнул водила. Мы обернулись в его сторону. Страх сковал сознание. Парень, который оставался снаружи, не успел сообразить, что обозначали слова приятеля. Яков занёс топор и всадил ему в спину. По безлюдной округе разнёсся вопль. Парень, который вызвался мне помочь, закинул меня в салон и сам поспешил залезть, громко хлопая дверцей. Я был уверен, что после всех полученных увечий Яков не встанет. Его лицо как бы подтверждало мои догадки: ещё более опухшее, кровь местами потемнела и запеклась, глаза из-за отёка не было видно совсем. Но он здесь. На ногах, пусть они еле держали его, но он стоял и пытался вытянуть топор из плоти. Насколько он безумен? Меня охватила паника. Я сжал сидение и выкрикнул, что было мочи: — Гони! И этого хватило: парень за рулём меня послушался и газанул, не вспоминая о друге, словно, он вообще не думал и только выполнял приказы. Я обернулся. Яков не двигался и быстро отдалялся, превращаясь в смутную точку на снегу. — Ох, — вздохнул тот, что был рядом со мной, — мы же братана там оставили… — Он был не в себе. Говорил и будто не понимал своих слов. Из кармана замусоленной толстовки он достал новый свёрток. Зажёг и втянулся. Достал второй и дрожащей рукой передал водиле. Изловчился достать третий и предложил мне. — Нет, спасибо, — сказал я, тяжело дыша. — Это ты зря. — Его покачнуло. Он положил самокрутку в мою руку и откинулся на спинку сиденья. Я последовал его примеру. Не закурил. Просто упал на спинку кожаного сидения и закрыл глаза. Наконец-то этот мрак закончился.
