Подарки в продуктовых пакетах

      Я очнулся в больнице.       Чувствовал себя уставшим и ничего не желающим делать.       Я прислушался к внутреннему голосу и лежал в постели. Вокруг стояла тишина. Потолок увлекал белизной. Никакие шумы не вмешивались в моё сознание. Тело болело. Живот скрутило от голода.       Я попытался сесть. Хотел помочь себе руками, но чуть не повалил капельницу. Её вовремя удержали.       Я посмотрел.       — Илья! — радостно сказала мама.       Я нахмурил брови. Её голос бил по ушам. Я дотронулся до виска и повёл взгляд в другую сторону – там сидел отец. Он поприветствовал меня слабой улыбкой.       Зачем они здесь?       — Как мы рады, что ты в порядке. — Мать не прятала чувств, которые вырывались наружу, и затапливала меня.       — Даже трудно себе представить, — произнёс отец с облегчением.       Я посмотрел на него. Затем на неё. Нахмурился сильнее. Так же было при виде Якова.       Они рады? Чему? Тому, что я остался в живых? Надо же. Раньше их это мало беспокоило.       Раньше их я мало беспокоил.       — Не хочу вас видеть, — выплюнул я и завалился обратно, подтягивая ноги и закрываясь одеялом с головой, оставляя промежуток для воздуха. — Уходите, — пояснил, если вдруг не поняли.       Секунда молчания и раздумья.       — Хорошо, Илья, — не меняясь голосом, пролепетала мать. — Если что, мы будем рядом. Что-то понадобится, зови. Мы не откажем, и не забывай, — она коснулась моего плеча, — мы любим тебя.       Фатальная ошибка.       Меня охватила злоба. Я откинул одеяло, рывком садясь на кровать.       — «Любите»?! — выкрикнул я.       Как только язык повернулся?       — Уверена, что ты должна мне это говорить?       — Илья, о чём ты?..       — Не строй из себя. Для вас же это норма: «Эй, сынок, не хочешь пойти к тому, кто меньше занят»? — саркастично сказал я, в упор смотря на её непонимающее лицо.       — Но – ты ведь сам сказал... — На её лице появилась улыбка – жалкая, мелкая, вызванная чувством тревоги.       — А что мне надо было говорить?! «Я как бы ваш сын. Мне как бы одиноко. Может, подумаете обо мне?» – это надо было сказать? — я говорил громко, словно сейчас мои слова могли достигнуть их. Ответ – нет, не могли. Но от крика мне становилось легче. От того, что я хлестаю руками, хуже мне не делалось.       — Илья, не горячись, — вступил отец. Я вспыхивал сильнее. — Мы хотели приехать к тебе: я и мама, вместе отпраздновать…       Надо же как… Хотели они.       — А какая теперь разница? — Я усмехнулся. — Вы нужны были тогда. Не позже, — мой голос начал срываться, — не сейчас… а всего лишь тогда.       В воспоминаниях я снова пережил те вечера, когда оставался один в квартире с пачкой чипсов и бутылкой колы. Как смотрел сериалы и не вдавался в их содержание. Как герои разговаривали, а я не понимал, о чём они ведут речь. Как я выкидывал нетронутые упаковки и выливал остатки колы. Как паскудно было на душе, когда я знал, что вернусь вечером, а в квартире не будет гореть свет. Никто не приготовит ужин. Никто не встретит.       Глаза заслезились.       А потом появился он, чтобы скрасить моё одиночество. Чтобы избавить меня от него.       Эгоистичный ублюдок. Он думал только о себе.       — Убирайтесь, — не поднимая головы, сказал я.       Они не двинулись. Должно быть, думали, чем можно оправдать себя.       — Вы меня не услышали?       Когда дверь за ними закрылась, я упал на подушку. Слёзы быстро сошли на нет.       Так паршиво мне ещё не было.

***

      Моё душевное состояние ухудшилось, когда пришёл полицейский. Он должен был задать «пару вопросов». Этой самой парой он пренебрёг, как и моим состоянием.       Начал с выяснения личности преступника. По системе уже пробили и узнали, кому принадлежал дом в глуши, но он решил спросить лично у меня, протягивая фотографию.       — Да. Он, — сухо ответил я, вглядываясь в маленькую фотографию из личного дела университета, в котором учился Яков. Такой же бледный, неприметный. Тихий.       Взгляд, что был направлен в объектив, твердил о ненормальности.       — Харьков Яков Денисович, год рождения, — было начал господин полицейский, как я прервал его:       — Оу, знаете, мне абсолютно похрен, кем он был, когда родился и так далее. Если хотите спросить что-то ещё, спрашивайте по-быстрому и идите, куда надо. — Я обратил внимание только на то, с какой лёгкостью мне дались слова. Я никогда так не разговаривал со взрослыми.       Мужик опешил. Я смерил его взглядом.       — О нанесённом ущербе…       — Это у врачей узнаете. Скажите, что я разрешил. Если надо где расписаться, распишусь. Всё?       Он явно сдерживался, чтобы не наорать на меня. Но в каком свете предстанет хранитель правопорядка, если сорвётся на жертву заточения и насильственного обращения? Моё положение, в кои-то веке, оказалось выигрышным для меня.       — Когда оперативный дежурный прибыл на место, был обнаружен один труп. Отпечатки на снегу и капли крови привели к реке. Там их след обрывался.       Удивительно, что он не откинул коньки прямо с тем торчком.       Я представил, как Яков, подхваченный течением, не в силах бороться со стихией, и буйная река уносит его тело. Он попадает под лёд и бухнет там. Пока лёд не сойдёт, его тело никуда не вынесет, а, когда вынесет, определить, кем он был, станет невозможным. Я попытался вообразить синюшно-зелёный цвет кожи, как у жабы, распухшие губы и раны, надутые, словно при помощи воздуха, конечности и заполненный до невозможности живот.       Так он куда больше походил на настоящего себя.       Замечтавшись, я смягчился и улыбался.       Полицейский сидел на месте и недоумевал с моего поведения.       — Знаете, я жалею только о том, что не убил его, — честно поделился я.       Кто будет меня винить в самообороне? Да никто. К тому же, я – не убийца. Я даже ничего не отрезал ему…       — Вы осматривали дом? — спросил я.       — Да. Ничего, указывающего на другие возможные преступления, обнаружено не было. На топоре…       — В холодильнике. Морозилке? — перебил от нетерпения я.       — Ничего, кроме продуктов. Хотя была обнаружена замёрзшая кровь. Отправлена на анализы. Вы знаете, что там могло находиться?       — Навряд ли то, что могло бы указать на другие преступления, — засмеялся я.       Там были ноги. Яков бы не посмел от них избавиться. Неужто вернулся за ними и только потом сплавился по реке?       Безумный евнух.

***

      На днях зашли Саня и Вера. Они заняли стулья по обе стороны от меня, как родители, но прогонять их я не собирался.       Они правильно делали, что не спрашивали, как я. Я бы только разозлился. Хотя вспыхивать на них было не из-за чего. С ними я не буду обращаться, как с родителями. Они достойны лучшего.       Я поспрашивал о школе, об учителях, о том, что случилось с миром, пока меня не было. Рассказывал Саня: смято, зажёвано. Я так же спрашивал у него.       Когда последние темы были высосаны из пальца, мы сидели в тишине.       Вера много вздыхала, но тихо – меня не раздражало. Она была зажата и далеко не сразу раскрылась, протянув с виноватым видом подарочный пакет.       Я принял его.       — Что с тобой? — спросил я, не понимая её эмоций.       Она спешно помотала головой, но потом решила ответить:       — Не лучшее время для подарков…       — Лучше поздно, чем никогда. — Эти слова я проверил на практике.       В пакете оказался шарф. Мягкий. Красный с белыми узорами.       — Сама связала?       Вера закивала.       Я не мог не просиять. Сколько сил она вложила в него? Сколько времени потратила? И какие же тёплые чувства вложила…       — Спасибо большое. Правда. — Я улыбнулся. — Я рад получить его от тебя лично.       Наконец-то в больнице меня посетила радость.       Вера покраснела.       — Ты не обольщайся, — завёлся Саня. — Она мне тоже связала. — Словно не хотел уступать. — И Толе тоже.       — Вы ходили к нему? Как он?       Ребята притихли.       — Ну, — по традиции заговорил Саня, — обморожение у него лёгкое было. — Он захрустел пальцами. — Уже всё в норме…       — Его головой о льдину ударили. — Я хотел услышать об этом. — Значит, с этим нет проблем?       Раз Саня начал мне загонять про обморожение…       — Э, — он прикусил губу, до сих пор сгибая пальцы, — осколок льда... при ударе попал в висок. Поэтому… левым ухом он почти не слышит. — Саня облизал губы и снова прикусил.       — Но с правым всё в порядке? — я попытался найти момент для выравнивания тона ситуации.       Ни Саня, ни Вера мою идею не поддержали.       — Как мне рассказала медсестра, — в голосе неожиданно зазвучал пугающий металл, — левый висок отвечает за… распознавание человеческой речи, — Саня говорил не своими словами, повторял услышанное. — А он был поражён. Толя слышит нас, но не понимает, — с трудом выдавил Саня.       В груди защемило.       Я притянул к себе шарф и без раздумий сжал его.       Я не мог вздохнуть. На сердце потяжелело. Кровать расплылась.       Если бы я не попросился к нему… если бы его тогда не было со мной, этого бы не случилось.       Молодец, Яков, на славу постарался.       Потекли слёзы. Я подтянул колени, опираясь на лодыжки, и уткнулся в шарф, стараясь не закричать.       Если бы не он… если бы не я… Если бы я знал, что всё приведёт к этому, я бы уехал в другой город, к бабке. Может быть, даже сообщил родителям… Но нет, я попросил его помощи, и он поплатился за неё, а ведь даже не был ни в чём виноват.       Вот же дрянь.       Саня крепко стиснул моё плечо. Вера не побоялась обнять.       Я скулил как ничтожество.

***

      Когда я остался в палате один, то попросил, чтобы никого больше не пускали: будь то родители или полицейские.       Я обвязался шарфом, местами мокрым, и лёг на бок, иногда заглядывая в окно. Стояла пасмурная погода.       Я лежал. Иногда трогал шрамы на ногах, без желания раскрыть старые раны. Думал о Толе.       Пока я был у Якова, я даже не вспоминал о нём.       Толя поддерживал меня. Мы сблизились, я впервые ощутил настоящую связь с человеком. А когда оказался в критичной ситуации, напрочь забыл о нём, будто его никогда не существовало. Будто мы вместе не прожили неделю и не узнали друг друга лучше, чем за пару-тройку лет.       От себя отвратно.       Это мой худший новый год.       Подушка пропиталась новым слезами.

***

      Через три дня я настоял на встрече с Толей. Чувствовал себя удовлетворительно. Я испытывал дикое желание показаться перед ним.       Если, я думал со страхом, он на самом деле не понимает человеческую речь, то, возможно, он не смог понять, если ему говорили, что я жив. Может быть, Саня и Вера изловчились и, улыбаясь, показали мою фотографию. Этого бы вполне хватило. Но это не означает, что мне лучше не показываться ему.       Толя лежал в другой больнице, поэтому мне пришлось заручиться поддержкой родителей.       Только из-за подобной услуги признавать их я не думал. Если бы мог, если бы знал как, сам бы отправился.       Отец отвёз на машине. Я смотрел на город, как на новый – что-то в нём изменилось. И дело не в количестве снега или исчезновении новогодних украшений. Что-то поменялось в его внутреннем устройстве.       Отец предлагал довести меня до палаты, но я отказался. Попробовал управлять коляской сам, получалось, но водил я ужасно.       Медсестра предложила помощь. Я отказался. Если мне жить с этим, будет плохо, если я не буду пользоваться моментом, чтобы накопить опыт.       Она провела меня до одиночной палаты. По пути встретилось несколько больных: один из них был стариком, тоже колясочником. При его виде я испытал восхищение и уважением одновременно с неприязнью и отвержением.       Я хотел ещё встать на ноги.       Медсестра постучалась и открыла дверь.       — При-вет, — с разрывом произнесла она, махая рукой. — К тебе друг, — медленно проговорила она, указывая на меня. — Давай, — кивнула мне.       Я схватился за колёса и глубоко вдохнул. Потребовалось несколько передышек, чтобы усмирить взыгравшееся сердце.       — Не бойся, — подтолкнула она.       Опустив голову, я прокрутил колёса и заехал в узкий проём. Дверь за мной тихо закрылась.       Я не решился поднимать глаза. Пальцы вцепились в резину. Меня снова затрясло.       Чтоб это всё.       До моих ушей донёсся осторожный вздох и невнятный слог.       Я аккуратно поднял глаза. Толя смотрел на меня.       Он выглядел плохо: похудел, оброс. Глаза, кажется, впали. Я медленно подъехал к нему. Под глазами кожа раздражена. Красная от слёз. Я пытался себе представить, что он перенёс, когда очнулся в больнице и ни слова не мог понять от людей, которые копошились вокруг него. Мало того, он не мог им ничего ответить: он не мог сказать то, что хотел. Каждый раз, каждая попытка приводила к тому, что он не имел возможности выразить свои мысли и страдал от этого.       Он не понимал людей, и люди не понимали его.       Его рука коснулась моей.       У меня на глазах стояли слёзы, но я улыбался – чтобы показать, как я рад его видеть.       Он тоже мне рад.       Но его глаза честно говорят, что прежними нам уже не стать.