Танцы под светом фар

Peugeot с тихим урчанием замер возле дома дивизионного генерала. Катрин с интересом повернула голову и с присвистом протянула, изогнув брови: — Ну ничего себе… — Супруга генерала очень любит цветы, — хмыкнул Даниэль со скрипом поднимая ручник. Вынув ключи из замка зажигания, он вылез из машины и, обойдя ее, открыл дверь перед Катрин. Девушка с улыбкой поблагодарила его и, выйдя, скрестила руки на груди, осторожно заглянув за темно-коричневый забор. В открытую калитку кокетливо поблескивал белым углом двухэтажный домик, — светлый, с бледно-лимонными стенами и крышей в цвет забора. Даниэль уверенно положил ладонь на поясницу Джонсон, подталкивая в сторону распахнутой калитки, но на участок зашел первым, дав девушке время осмотреться по сторонам. А помимо двух крепких вишен тут было на что посмотреть. Катрин не была сильна во флористике, однако даже у нее, не увлекающейся садоводством, глаза просто разбегались от изобилия различных растений. Пушистые разноцветные шапки из множества маленьких цветков на длинной зеленой ножке; размашисто легший ковер с резными лепестками; все оттенки существующей палитры в обрамлении зеленых пятен листьев, хаотично расположенных по участку, вызывали невольное уважение к чужому труду. — Сколько же сил и времени, — восторженно пробормотала Джонсон, ступая след в след за Даниэлем. Тот лишь молча пожал плечами и, взбежав по небольшой лестнице, два раза стукнул кнокером по резной белой двери. Катрин оглянулась последний раз на сад, а когда обернулась, перед ней в распахнутом проеме уже стояла худая невысокая женщина. У нее был тот самый возраст, когда уже ну совершенно не тактично было бы узнавать его, однако, выглядела она все равно достойно. Было заметно, что женщина тщательно следит за своей внешностью: едва морщинистое лицо было свежим, короткий мелированый боб — уложен без единого торчащего волоска, а платье в турецкий огурец щепетильно выглажено по отпечатавшимся от времени «стрелкам» на воздушной юбке. Прищурив голубо-зеленые глаза в обрамлении мелких морщин и поджав тонкие губы, выдавая высшую степень негодования, женщина коротко бросила: — Даниэль. — Мадам, — также коротко выдал Моралес. — Могу ли я попросить вас позвать генерала Бертино? — Мой муж, — женщина с сомнением оглядела девушку за спиной старого знакомого и продолжила уже более неуверенным голосом, — сейчас занят… И вообще, я считаю, что сейчас не лучшее время… — Мадам Бертино! Катрин с усмешкой, наконец поняв причину неприязни со стороны женщины, в прошлом являвшейся тещей Даниэля, обошла таксиста, выйдя на передний план, и твердо выговорила на идеальном французском: — Прекрасно понимаю Ваше недовольство тем, что мы Вас потревожили в столь очаровательный день, но, поверьте, здесь мы отнюдь не из-за собственной прихоти. И нам правда нужен генерал Бертино. Очень. Последнее слово она произнесла с особенным нажимом, смотря прямо в чуть распахнутые глаза хозяйки дома. Та как-то нервозно дернула головой, отчего ее серьги, — большие мутные жемчужины цвета дождливого неба на золотой фурнитуре, — встревоженно закачались из стороны в сторону, а затем мелко закивала, махнув тонкой кистью руки. — Ладно-ладно… Буквально минутку подождите. Молниеносно отступив, женщина захлопнула перед нежданными визитерами дверь, напоследок одарив их внимательным взглядом исподлобья. Отвечая ее настроению, негодующе щелкнул кнокер. Даниэль, надув щеки, тяжело выдохнул и, проведя ладонью по коротко стриженному затылку, тут же поспешно захлопал по карманам в поисках пачки — закурил, подняв лицо к голубому небу. Джонсон последовала его примеру. Куря в молчании, тратя ценнейшие крупицы времени на ожидание какого-то неизвестного ей дивизионного генерала, Катрин почему-то подумала о своем псе, который наверняка довел Саландру до белого каления. Небось Билли с ума сходит, не понимая, где находится его непутевая хозяйка. Одно дело, — она пропадала на ночных сменах или просто сильно задерживалась в стремлении достичь абсолюта во всех рабочих делах и заданиях. Совершено другое — отъезд на столь долгий срок… — Ты любишь собак? — Не подумав, ляпнула Джонсон и тут же осеклась, удивленно поднимая взгляд на изумленно уставившегося в ответ на нее Даниэля. Неловкий спазм обхватил горло, заставив застыть с распахнутым ртом и стыдливо красными пятнами на щеках. Мужчина заторможенно моргнул, механически щелчком сбрасывая пепел на аккуратно выложенную плитку под ногами, и выдал какой-то неясный гортанный звук, будто подавился. Наконец отмерев, Джонсон торопливо махнула рукой, — мол, забудь, — и опустила взгляд вниз, пряча лицо за волной волос. В этот момент, — «Господи,» — подумала Катрин, — «спасибо, спаситель!», — распахнулась дверь и на пороге возник невысокий мужчина, облаченный в идеально выглаженную военную форму. — Малыш Даниэль! — совершенно радостно воскликнул он, раскинув руки в разные стороны и кинувшись в сторону таксиста. Охнув, девушка отступила назад, уходя с пути одновременно и широкого, и маленького генерала, и удивленно выпучила глаза, когда тот с разгону впечатался в грудь Даниэля, крепко сжав того в беспощадных мужских объятиях. Хлопнув его пару раз по спине, — хотя, учитывая разницу в росте, скорее по пояснице, — генерал отстранился и белозубо улыбнулся. — Ты прибавил фунтов 11, сынок, это точно, — посмеиваясь, заметил мужчина, пожурив пальцем. — Нужно все же следить за своим весом. Поверь мне. С возрастом начинаешь понимать, насколько это важно! Даниэль усмехнулся, похлопав себя по животу, а затем, вздрогнув, опомнился и торопливо указал рукой на стоящую в стороне Катрин: — Генерал, прошу прощения, совсем забыл… Позвольте представить, — Катрин Джонсон. Бертино нахмурил брови, и девушка сделала шаг вперед, протягивая руку для пожатия: — Катрин-Эстер Джонсон. Дипломатическая служба безопасности США по специальному поручению. Генерал выпучил и так выпученные маленькие глазки, а затем, странно хрюкнув, одернул пиджак формы, после чего ответил на рукопожатие: — Весьма приятно! Добро пожаловать в Марсель. — Я прибыла уже давно, но спасибо, — искренне улыбнулась Катрин, смешно сморщив нос. — Жарко у вас тут. Мужчины, переглянувшись, по-доброму рассмеялись, а затем генерал, быстро нахмурившись, заговорческим шепотом уточнил: — Правильно ли я понимаю, что это не просто знакомство? Даниэль наклонился ближе к бывшему тестю и доверительно кивнул: — Нужна ваша помощь. — Для тебя все что угодно, мой мальчик! — оглушительно рявкнул генерал и резво устремился в сторону дома: — Вперед! Нас ждут великие дела! Катрин покачала головой, высоко вскинув брови, и, почувствовав ладонь на пояснице, чуть обернулась. — Привыкай. У нас тут все с придурью, — хмыкнул Моралес, после чего они зашли в дом… Женщина юлой крутилась вокруг стола, ровно каждые две минуты заставляя его новой и новой посудой. Порезанные дольки апельсинов и яблок, огромный кувшин с ягодным морсом, оладьи из кабачков, колбасно-сырная нарезка, тертая с солью морковь… Катрин успевала лишь водить головой, наблюдая за суетливыми движениями женщины, заставлявшей стол так, будто собралась кормить, как минимум, роту солдат, а не двух незваных гостей. Был какой-то определенный шарм и явно наработанный опыт в том, чтобы уметь так быстро организовать полупраздничный стол из ничего. «Это явно приходит после брака или детей», — озадаченно подумала Джонсон, вспомнив свою мать. Она также ловко могла из пустого холодильника организовать полноценный обед, — например, когда к отцу в гости приходили коллеги с работы. Мужчины рядом о чем-то негромко переговаривались, периодически сбиваясь на громкий хохот. Явно мысли о важности прибытия Даниэля и Катрин вновь выпали из головы, что у таксиста, что у генерала Бертино… Наконец женщина замерла у камина, будто кукла, у которой кончился завод. Напряженно выпрямив ноги и неестественно изогнувшись корпусом, она обвила одной рукой себя за грудь, а второй подперла подбородок, то и дело кидая взгляд на часы. Те словно в подтверждении махнули хвостом, опущенным вниз, — пузатый кот с циферблатом вместо живота моргнул огромными зелеными глазами, — и послышался легкий звон. Бертино вздрогнул и, улыбнувшись, опустил взгляд на стол: — Душечка, ну что ты со мной делаешь? Я так скоро в зимнюю форму не влезу! — Тогда уж летнюю, — многозначительно вскинула брови женщина, переведя насмешливый взор на мужа. — Зимняя на тебя не налезает уже года три. Генерал и таксист тихо фыркнули, а затем хозяин великодушно, не спрашивая никого, принялся накладывать с блюд по чуть-чуть каждому гостю в тарелку. Катрин слабо замахала руками, но на фаршированных перцах, — откуда они взялись? — покорно замолчала. Разговор долгий, а под еду он станет хоть чуточку приятнее. — Итак, — чавкая оладушком, проговорил мужчина, — я готов выслушать. Моралес, пережевывая тертую морковь, согласно кивнул и повел головой на Джонсон. Та вздохнула, откладывая вилку с наколотым кусочком фарша. Не судьба… — Я прибыла из Америки с особым заданием, и меня заверили, что тут всегда окажут посильную помощь, — начала издалека она. — Да и непосильную окажем, только, деточка, скажи, что именно надо, — хмыкнул генерал, моргнув по-мопсьи выпученными глазами. Даниэль откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди; жена генерала тревожно тряхнула головой, отбрасывая челку с лица. Все присутствующие скрестили взгляды на Джонсон. Катрин прикрыла на мгновение глаза, собираясь с мыслями. Нужно не упустить ни единой детали. Чтобы обойтись без помощи Люка Хоббса, — который сильно подставится, если со своими ребятами пересечет границу Франции, — ей нужна поддержка генерала. А генералу нужна правда.

***

Кожа на голове взмокла, заставляя то и дело незаметно почесывать ее через парик на голове. Темные тяжелые кудри натуральных волос, — стоявшие целое состояние, — едва шевелились под порывать Марсельского бриза. Пальцы уже заметно обжигало от сигареты, сгоревшей почти до фильтра. Незнакомка решительно затягивается последний раз, а затем грубо сминает бычок о стеклянную стенку пепельницы. Взгляд голубых глаз скользит вокруг. Ей здесь нравилось. Недалеко от отеля людей не так много, как в том же центре. Да и рядом с Портом атмосфера дарила незабываемый вид особенно утром и вечером. Закаты и рассветы поистине прекрасны… — Еще кофе? — Раздается вежливый голос официанта над головой, и девушка тут же поднимает на него лицо, широко и белозубо улыбаясь: — О, нет, merci. Можно сразу счет. Мужчина уже третий раз видит незнакомку у них на уличной веранде. Она всегда одета по-пляжному очаровательно: шорты, распахнутая рубашка поверх купальника и сандалии. Обычная туристка. Она выпивает строго одну чашку кофе, выкуривает три-четыре сигареты, а после удаляется, закидывая соломенную шляпу с полями на черные волосы и на плечо — шоппер с изображением зеленой мультяшной черепашки на белом фоне. Наверняка на пляж, — куда же еще? Остается лишь удивляться, что при такой фарфорово-белой коже девушка уже миллион раз не сгорела под жарким, знойным солнцем Марселя. Она достает сразу же новую сигарету и официант удаляется: это их мини ритуал. Она последний раз курит, а он приносит ей счет так, чтобы, когда финальный бычок коснется пепельницы, гостья уже могла расплатиться и уйти. — Наконец-то, — шепчет она сама себе под нос, сверля голубыми глазами удаляющееся белое поло официанта, а затем отворачивается в сторону Порта, глядя на покачивающиеся яхты. Ей бы здесь понравилось, будь она в отпуске. Спокойно провела бы здесь пару недель, попивая холодное пиво, прожариваясь на солнышке, а вечером отдаваясь в нежные руки какого-нибудь француза. Однако здесь она по работе… Закончив с ритуалом «покурила-оплатила счет», девушка очаровательной улыбкой прощается с персоналом, спускается с деревянного настила веранды, а после удаляется вперед, звонко щелкая резиновой тонкой подошвой сандалий. Ее обычный путь на пляж, — двадцать минут спокойным шагом, — сегодня сократился до пятнадцати. Время поджимало и третий драгоценный день ее рабочей командировки уже должен дать плоды. Просто обязан… Как отследить того, кто не хочет быть найденным? Наверняка жандармы Марселя думают, что Торетто будет прятаться, как крыса в канализации, вместе со своей семьей. Но она была уверена, что нет… Сестра Торетто не собиралась рожать через пару дней, однако срок не маленький. Надев такой же парик, очки, она спокойно могла бы затеряться в толпе туристов на каком-нибудь пляже, чтобы справиться с возможным токсикозом и духотой. Ева была уверена, что там, куда она направлялась, сегодня ей удастся заметить кого-то из банды-семьи Торетто. Она везучая. И всегда добивается того, чего хочет. Жандармам останется лишь глотать пыль после ее ухода и соскребать трупы в черные мешки. Хотя почему трупы? Она не садистка и не маньячка, чтобы убивать без разбора. Ей нужен лишь Торетто, ведь платят только за него, а с остальными пусть разбираются жандармы или мафиозники и прочие зажравшиеся щенки, — те, кто едут прямо за ней. Буквально… Ева уже несколько раз замечала совершенно неприметный черный Cherokee, тащившийся за ней по улочкам в неспешном ритме. Они о ней знают, и она о них. Преимущество потерянно с двух сторон, но они и не враги друг другу, а скорее вынужденные союзники. Не то чтобы гончие мафии стали бы ей помогать, или же она — прикрывать им спину, однако они очевидно были вместе против Торетто. Можно не опасаться черного кроссовера за плечом. Но и недооценивать его не стоит. Шмыгнув в переулок, ведущий прямо к пляжу, Ева наклонилась, поправляя ремешок на сандалиях и незаметно скашивая взгляд из-под полей шляпы. Cherokee на мгновение притормозил, а затем с ревом движка сорвался с места, исчезнув за стеной дома. Девушка довольно хмыкнула, отбросив волосы за плечо и распрямившись. — Дилетанты… Пляж был усеян шезлонгами и полотенцами, на которых лежали горящие, пропеченные тела, истекающие потом. Лионский залив сотрясался от криков и брызг детей; от мужчин, гребущих плечами так быстро и агрессивно, будто собрались победить в World Aquatics Championships в программе по вольному плаванью; и женщин, зависнувших, будто медузы, на одном месте, щебечущих о своем девичьем. Ева, обойдя тела, протиснулась к песочной насыпи и, подстелив собственное полотенце из сумки, надела на переносицу солнцезащитные очки. Глаза тут же перестали болеть от яркого солнца, бьющего по голубым линзам, скрывавшим настоящий цвет роговицы. Оглядевшись вокруг, она ощутила легкий укол неуверенности, — да, это будет сложнее, чем она думала. Сколько же здесь людей? Двести? Тысяча? Миллионов восемь?.. Она фыркнула собственной шутке в голове и, вздохнув, достала крем от загара, — не хватало еще обгореть и быть сначала похожей на стухший, облезающий кабачок, а после на перекопченный окорок. Коснувшись кожи, маслянистая, но прохладная жидкость тут же пленкой обтянула руку, потом вторую, затем ноги, а после уже плечи и живот девушки. Наконец она откинулась на локти и повела головой слева направо, скользя по толпе глазами. Итак… Портреты семьи Доминика втерлись в подкорку, застыв прямо в мозгу, словно крем от загара на коже. Ева изучала их перед вылетом, изучала в аэропорту, в самолете, по прилету пока ждала такси и, для закрепления, в отеле. Она могла сказать сколько морщин вокруг глаз у Торетто и сколько родинок на плечах у его сестры, если кто-то бы вздумал задавать такие глупые вопросы. После столь досконального исследования Ева смогла бы заприметить Брайана О’Коннора или же Романа Пирса из сотни тысяч человек. Однако все же… На таком загруженном пляже Ева вряд ли бы нашла даже себя… Оставалось лишь уповать на удачу. Она сторожила этот пляж уже три дня. Здесь часто собирались местные с бедных районов Марселя, те же стритрейсеры, которые только проснулись после ночных заездов… И ни разу не видела здесь хоть кого-то из банды. Сука. Еву это сильно злило, но чутье, наработанное не одним годом, подсказывало: она не ошиблась. Судя по делам, которые она изучала, вся шайка Торетто всегда была дерзкой, если не беспардонно наглой! Они точно не упустят шанса влиться в стритрейсерскую тусовку Марселя, особенно с учетом, что Доминика здесь считают легендой. Впрочем, как и везде… День проносится быстро. Тело нагрелось до невозможности, и Ева уже подумывала пойти окунуться в воды залива или же хотя бы снять гребаные линзы, от которых чесались глаза, — все равно ни черта не видно под очками, — но привстав, тут же замерла. Застыла испуганной ланью в свете фар, только испуга не было. Было кровожадное наслаждение; упомрачительное, жаждоутоляющее торжество. По каменной лестнице с железными перилами, ведущей к пляжу, спускалась группа людей. Среди них не было Торетто или других мужчин из его банды. Но Мию, Рамзи и Летицию Ева узнала моментально. Они были другими, не то что на фото. Мия в блондинистом парике и слишком объемном платье свободного кроя, что скрывало надутый, как барабан, живот, — но ее Ева узнала сразу по чертам лица. Рамзи, — вечно на всех фото изображенная с пышный типично африканско-доминиканской шевелюрой, — заплела жесткие волосы в тонкие косички и скрылась под белоснежной шляпой с огромными полями, — ее выдали неизменные украшения и цвет кожи. Красивый шоколад с изумительным лоснящимся блеском. Летицию… Ева хмыкнула. Широкие плечи, рваная, почти мужская походка, грубые, но по-женски заостренные черты лица. Она просто надела очки, — как и ее спутницы, — и сменила штаны на платье. Легкое, девичье, неожиданно удачно идущее ей. Ее сложно не узнать, но она явно этого и не опасалась. Однако не удивительно. Мужчины-полицейские слишком глупы, чтобы искать женщин. Женщину никогда не ищут и не подозревают. Всегда в розыск объявляют сначала мужчин, — о, да, на них будет вестись настоящая охота… Действительно, — кто заподозрит пять с лишним футов за серьезного преступника? Адреналин прошиб от кончика языка до пальцев ног — легкий электрический заряд, заставивший все тело Евы покрыться мурашками размером с чернику. Она везучая. Она это знает и знала всегда. Теперь главное не растеряться. Не потеряться в ощущении близкой победы. Охота на Доминика Торетто дошла до кульминации, осталось совсем чуть-чуть: всего лишь надо проследить за тремя развязными девицами, которые хоть и осторожны, но все же глупы. Может, мужчины-полицейские никогда бы не стали охотиться за ними, но Ева — женщина. И как женщина она знала, что женщина всегда вернется под надежное крыло мужчины: друга, брата и мужа. Торетто был как никогда близко… Расслабленно откинувшись обратно на локти, она потянулась, свободной рукой достав до бутылки с водой. Черт, теплая. Но выбора не было. Сейчас она уже ни за что не сдвинется с места, наблюдая за помехами, что в итоге приведут ее к цели. Они в окружении каких-то мужчин, которых Ева не узнавала, — черт, а это кто? — осторожно протиснулись к самому берегу, прячась за телами у самой воды. Рамзи придержала Мию под руку, помогая опуститься на горячий песок. Летти что-то бросила с усмешкой на губах, и девушки рассмеялись. Мужчины, которые шли за ними, растянулись по берегу, чуть в дали, почти одновременно стягивая рубашки и футболки, демонстрируя поджарые тела, на которые тут же упали взгляды половины девушек с пляжей. Ева приподняла одну бровь. Заинтересованно. — День перестает быть томным, — хохотнула одна из девушек недалеко от нее. Она поедала текущее фруктовое мороженное вместе с подругой, но теперь была сосредоточена лишь на одном из парней. — Вот ты шлюха, — весело и безобидно фыркнула ее подруга, отправив ложечку мороженного в рот, но тем не менее глядя на парней с не меньшим любопытством. — Пошла ты, — толкнула та ее в плечо, и обе задорно захихикали. Ева покачала головой с улыбкой. Чуть завистливо, конечно, — у нее никогда не было подруги. Или друга. У нее был только Дюк. Мужчина-наставник. Тот самый, к которому лично она всегда стремилась вернуться. Он — ее друг, брат и муж, однако не являвшийся ни одним из них. Дюк это просто Дюк. И он всегда на ее стороне, хоть иногда и бурчит. Руки нашаривают сигареты, и Ева медленно прикуривает, садясь поудобнее, — локти уже затекли, а Мия с Рамзи только заходят в воду. Медленными шажками, опасаясь неровностей дна — все же положение сестры Доминика обязывает… Сколько они знакомы с Дюком? Черт, и не упомнить… Дюк будто был всегда. Ее ангел-хранитель. И он же может стать ее ангелом Смерти. В его руках ее жизнь и не дай Бог она его подведет. Ева уже оступалась. Она плохо помнила этот период. Но было много алкоголя. Был ад из водки, мартини, дешевого абсента и пива. Утро начиналось со стопки, вечер заканчивался в окружении бутылок и невменоза. Тогда она чуть не потеряла работу. Работа, что стала ее отрадой, домом… Всем. Дюк ее прикрыл. Как и прикрывает ее сейчас, хотя прекрасно знает, что она нарушает правила. Но что Ева может с собой поделать? Даже сейчас, уже несмотря на то что она еще не приставила к горлу Доминика Торетто нож, у нее чесался язык. До боли, будто на нем проклевывались кровавые язвы. Несколько простых слов, но они уже крутятся на ее языке. Чувство, близкое к оргазму… Ева на мгновение прикрывает глаза, погружаясь в него. Она представляет, как зажимает почти бессознательное тело Торетто между собой и полом, приставляет к широкой, накаченной шее лезвие и смотря на него своими серо-зелеными глазами, позволяя родному рыжему водопаду из волос скрыть их от всего мира, прошепчет в самые губы: — Что ты сделал? Испуг за собственную жизнь в его глазах сменится непониманием, — тем самым, что вызывает у Евы дрожь по всему телу, — и она уточнит, склонившись еще ближе: — Ты что-то натворил, малыш, иначе меня бы не послали за тобой… Дым проникает в легкие от очередной затяжки. Да, это лучше секса: мгновение, когда жертва пытается что-то придумать, сказать перед собственной смертью. Кто-то начинает умолять, кто-то кричать и стонать, а кто-то, чаще чем остальное, предлагать деньги и уверять, что она, Ева, здесь по ошибке и кто-то что-то спутал… Но нет. Торетто такой же хищник, как она. Они схожи, но цели разные. Ева охотится, чтобы прожить еще один поганый день. Не дать погрязнуть себе в алкоголизме, наркозависимости или же гребанных воспоминаниях о неудачном браке, от которого сама же и свинтила. Торетто охотится, чтобы защитить семью. Да, для него семья превыше всего. Буквально всего. Он шкуру положит, чтобы защитить своего названного брата О’Коннора, беременную сестричку или же дражайшую супругу. Сопляк в шкуре охотника. Ева знает. Ей пришлось все потерять и перечеркнуть, чтобы стать хищником… Но ей было до предоргазменной судороги интересно, что ответит Торетто на ее главный вопрос. Что он будет делать? Вряд ли торговаться, предлагая деньги, и умолять он не станет. Пальцы вновь обжигает подкравшаяся тлеющая бумага с табаком, и Ева шипит, вырываясь из сладких размышлений, топя бычок в песке. Надо не забыть его выкинуть, когда она уйдет с пляжа. Мия, оголив большой живот и уперев руки в бока, улыбается, наблюдая за плавающей Рамзи — конечно, с париком сильно не поплаваешь. Летти же сидит также на пляже, скрестив ноги по-турецки и прикрыв загорелые бедра подолом недлинного платья. В ее руке сигарета. Она тлеет, но девушка так внимательно следит за Мией, что даже не курит ее, будто боясь оторвать взгляд от беременной золовки. Еве же вид младшей Торетто неприятен. Почти болезненен. У нее тоже могла быть семья, но она отказалась от этого. А ведь тоже могла бы уже носить под сердцем кого-нибудь или же нянчиться с ним во дворе загородного дома. Ее малыш был бы с рыжими волосами и темной кожей — как у папы. Или же светлый, как она, и имел бы темные глаза, как у Него… Ева скривила губы. Нет. Никогда бы не было у нее и Него детей. Никогда. И уже точно не будет. Она — пропащая. Ее даже собственная мать с сестрой не признают, считая обреченной. Лишь Дюк… Да, у нее есть Дюк. Он ее любит, — в какой-то мере, — и он в нее верит. Ради Дюка, чтобы не тревожить его старое сердце, Ева держится и будет держаться столько, сколько сможет. И она с радостью вернется к нему, когда закончит здесь дела. Присядет на пляже, который не как здесь, из песка, а из крупного камня. Ева закурит и будет смотреть, как мужчина рыбачит. Он редко что-то вылавливает, а если вылавливает — отпускает. — Зачем излишняя жестокость? — С мягкой улыбкой, спрятанной в седой бороде и усах, ответил он однажды, когда Ева спросила его, провожая взглядом очередной улов. Рыба юрко скрылась в больших водах, сверкнув чешуей, будто смеясь над странным рыбаком. Да, их пляж с Дюком намного лучше. Почти роднее, нежели пляж Марселя. Там не так жарко и нет людей. Только они. Молчащие, отдыхающие от шума всего мира и наслаждающиеся тишиной между ними… Солнце почти садится, день клонится к закату, и девушки семьи Торетто собирают полотенца. Натягивают на охладившуюся кожу одежду, а затем, незаметно кивнув мужчинам, пришедшим вместе с ними, направляются к лестнице. Ева, не торопясь, потягивается, отводя взгляд и прикрывая искусственный, идеально выполненный зевок ладонью, а затем также неспешно поднимается, меланхолично и расслабленно складывая полотенце, чуть вдавленное в песок под ее весом. Белоснежной рукой с короткострижеными ногтями стряхивает песчинки — желтые, блестящие, — они застревают в махре и приходится постараться, чтобы избавиться от них. Наконец шоппер укомплектован, и Ева неспешно разгибается. Размяла спину и закурила. Компании, за которой она пристально наблюдала, уже не видно, однако Ева, которой порядком надоели линзы и парик, не переживает. Лишь чуть ускоряет шаг и поднимает руку с сигаретой вверх, чтобы дым не летел на людей под ногами, — еще пара секунд и она поднимается по ступеням, оглядываясь вокруг. Мия, Летиция и Рамзи подходят к навороченным тачкам с ксеноном, подсветкой и наклейками по бортам, и мужчины со смешками и какими-то веселыми фразочками открывают перед ними двери. — Дерьмо, — зашипела Ева, судорожно оглядываясь. Из-за поворота выезжает белоснежное такси. Peugeot с широким обвесом неспешно шуршит шинами, и Ева выкидывает руку в бок, пытаясь затормозить машину, однако водитель лишь качает головой. Девушка на пассажирском сидении виновато улыбается, а после Peugeot разгоняется и, объезжая разрисованные тачки, скрывается из виду, лишь на секунду притормозив почему-то возле них. Еве повезло. Как и всегда. Следом едет еще одно такси. Когда она усаживается в него, то широко, неестественно улыбается, — с виду улыбка будто приклеенная, но Ева хорошо заучила ее, используя в ситуациях, когда притворяется не собой, — и с акцентом, таким же фальшивым, как она, просит таксиста поскользить по улочкам города. Мужчина средних лет пожимает плечами — какая ему разница? Пассажирка платит, можно и поездить по ее указкам. Даже спустя полчаса езды водитель не сразу понимает, что все время ехал за тремя стритрейсеркими машинами след в след, а когда осознает, девушка уже исчезает из салона, оставив ему щедрую сумму на пассажирском сиденье. Таксист вновь пожимает плечами. Да плевать… Эти туристы такие странные… Ева обхватывает себя за плечи и смотрит в сторону заброшенных зданий промышленной зоны впереди. Какое-то время рев моторов еще слышен, а свет от фар скользит по стенам домов, но вскоре все затихает и погружается во тьму. Кривая ухмылка озаряет лицо в обрамлении темных кудрей. — Добрый вечер, мистер Доминик Торетто, — сипло произносит она, а затем направляется туда, где исчезли навороченные тачки. Пункт первый она выполнила — нашла его. Остался второй, финальный, — убить. Может, не сегодня, но завтра…