Неделя дазацу 2: день шестой. Курение.

      Одна сигарета может изменить все.       Стянутая отчаянием глотка, набегающие на глаза слезы, горькая колючая обида, застрявшая комом в горле, жгучая боль в груди, совсем рядом с сердцем — как будто по-настоящему, как будто физически. Дазай и Ацуши ругались не в первый раз, но каждый последующий Накаджима ненавидел всем сердцем — перепалки не приносили ничего хорошего.       Начало совместного проживания стало для пары настоящим испытанием — они были чертовски близки, они тонули в своих чувствах до беспамятства, старались узнать друг друга получше, изучали, открывали новые грани, но в какой-то момент стерлись оставшиеся границы, и все вышло из-под контроля. Им удалось избежать множества проблем — обязанности по дому разделились сами собой, и никто из них ими не пренебрегал, ремонт их новой квартирки прошел гладко, и даже не было споров по поводу цвета обоев или выбора кровати в спальню. Никаких финансовых проблем — Осаму хоть и выглядел транжирой, их общие доходы он не растрачивал на алкоголь и крабов, уж слишком хорошо понимал, что потом это обернется проблемами для них двоих. Никаких проблем с родственниками — были свои плюсы в том, чтобы не иметь родни, не слушать их вечные беспочвенные причитания и быть свободными от их стереотипного мышления.       Пара намеревалась создать собственную семью.       Одной из главных причин их частых конфликтов стала, что удивительно, работа. Дазай был с Накаджимой в паре, дела они раскрывали вместе, так что не было причин тосковать друг по другу и ждать друг друга из Агентства, безумно скучая — они всегда были рядом, даже бумажная работа не могла их разделить. Но Осаму вечно лез на рожон. Броситься под пули, закрыть своим телом чужое, рвануть за преступником или кинуться к заложникам, чтобы освободить — это было про него.       Конечно, Ацуши тоже был верен своему делу и тоже часто рисковал, но он оправдывался своей регенерацией и раздражался, что Дазай подвергает свою жизнь опасности так часто и безрассудно. Мужчина кивал, обещал, что этого не повторится, но повторял снова и снова, пока Накаджима не стал устраивать скандалы. Осаму кричал, что он уже не маленький мальчик, что он, черт возьми, не просто так был исполнителем в Портовой Мафии и может за себя постоять. Ацуши задыхался от обиды, лил слезы и пытался объяснить, какой силы беспокойство он испытывает каждый раз, когда видит его на волоске от смерти, в опасной близости от пули, недалеко от взрыва, заложником в руках преступника, раненого и истекающего кровью, без сознания, сердцебиения, дыхания.       Попытки самоубийства Дазая тоже не могли остаться без внимания.       Пусть он говорил, что это осталось в прошлом, обещал, что шутки про двойной суицид — всего лишь шутки... Накаджима замечал новые порезы. Замечал синяки от веревки на его шее, ожоги на бедрах. Было так больно смотреть на то, как Осаму уничтожал себя, пытаться помочь и не получать никаких результатов. Ацуши просил, умолял, плакался и кричал, он пытался угрожать, пытался обижаться и не разговаривать с ним, но ничто не могло помочь. Они будто зашли в тупик.       Мелочи вроде несдержанных обещаний, недопонимания, ощущения ненужности или пренебрежения наполняли дни. Порой ко всему этому примешивалась даже ревность — Накаджима довольно резко реагировал на шутливые заигрывания и даже простую вежливость Дазая к девушкам, но всякое подобное внимание к кому-то будто резало его сердце, полосовало по живому и причиняло невероятную, ужасную боль. Осаму устал убеждать парня, что он ни к кому не уйдет. Осаму раздражался, что Ацуши не доверяет ему настолько, что думает, будто он его предаст.       Год совместного проживания, начавшийся с завтраков в постель, нежных поцелуев и объятий, продолжался криками, слезами и громкими хлопками дверей. Дазай ненавидел свои привычки. Накаджима ненавидел свою мнительность и не понимал, как Осаму все еще терпит его и делает ли он это из жалости. Но в один из дней нашлось решение — не самое лучшее, не самое полезное, да и проблемы в общем-то не исчезали, просто появлялась возможность остудить горячую голову.       Ацуши закурил.       Он не помнил, что именно послужило причиной его раздражения в этот раз, но помнил точно — в груди жгло, словно к нему приложили раскаленную кочергу, а дышать и говорить было невозможно из-за колючего раздирающего глотку кома. Дазая не было рядом — вышел в комбини — и словно по щелчку пальцев появились эти ужасные чувства, эти ужасные мысли, идиотские предположения, никчемные опасения, чертова грусть. Парень сделал над собой усилие, чтобы не зарыдать, до боли закусил губу и достал пачку сигарет с полки возлюбленного — тот курил редко, но Накаджима знал, он делал это, однажды ему даже посчастливилось понаблюдать за ним. Ацуши не знал, чего хотел добиться, он упал в кресло на лоджии, открыл окно и стал прикуривать, кашляя от первых затяжек, не чувствуя ничего, кроме прежней апатии — она ведь так и не ушла.       Раньше Накаджима не понимал, что такого особенного в курении. Неприятно. Горько. Он попробовал и не почувствовал никакого облегчения, никакой расслабленности, хотя очень хотел и верил, что почувствует. Глупости. Как люди вообще могут привыкать к такому? Но попытки самоубийства Осаму тоже вошли для него в привычку, хотя некоторые из них вроде порезов причиняли боль, которую Дазай решительно не любил.       Что бы Ацуши ни думал — когда он докурил сигарету, плакать больше не хотелось.       Осаму подметил запах дыма, когда вернулся, но Накаджима отмахнулся и даже смог улыбнуться — искренне, без капли лицемерия, что его удивило.       — Просто попробовал. Кстати — нисколько не понравилось, — Ацуши обнял любимого и прижался, чувствуя на своих плечах чужие обнимающие его руки.       — Хм, может мне стоит заставить тебя почистить зубы, как это делал ты, когда я курил? — усмехнулся Дазай и потянул его в сторону гостиной — их ждали бутылки пива, пицца и игровая приставка.       Позже Накаджима признался ему, почему он попробовал закурить. Когда Осаму терпеливо спросил о том, чем же Ацуши был недоволен, парень ответить не смог — все его тревоги растворились с сигаретным дымом. Видимо, его терзали вещи настолько бесполезные и никчемные, что стоило от них отвлечься — как они тут же забылись, оставили его в покое и избавили от его истерик Дазая. Легкий осадок умиротворения затуманил разум, но об абсолютном спокойствии сказать было нельзя. Осаму сделал пометочку у себя в голове и притянул к себе Накаджиму, обнимая, успокаивающе поглаживая по спине, плечам и голове — юноше это было нужно. Ацуши мурчал, словно пригревшийся в руках хозяина котенок, ластился, целовал чужие пальцы, сплетал их со своими, и счастье от не начавшейся истерики наполняло его сердце. От близости — тоже.       Позже парень купил себе свою пачку и стал закуривать только тогда, когда его сердце перекручивалось от боли и непонятной тревоги, проявление которой могло ранить Дазая. Он не скрывал этого, и мужчина видел это и даже не раз закуривал рядом, прижимаясь плечом к плечу, и было... Хорошо. Молчаливая крепкая опора. Такая нужная поддержка. Накаджима, спокойный, с уже опустошенной головой, осторожно говорил, из-за чего ему хотелось плакать, если осадок от этих неприятных чувств оставался на его душе и молчать он был не в силах, и Осаму терпеливо слушал его, не злясь, принимая, как факт. Если мог — помогал словами, советом, нет — просто крепко обнимал и говорил, что он рядом. Они прекратили вечно ссориться, страх идти друг к другу исчез, и осталось только тепло, почти такое же, как прежде, но немного иное, более родное, более размеренное.       Курение Ацуши стало своеобразным сигналом притормозить, и все беды, все споры можно было избежать, просто находясь рядом и слушая, если он заговорит. Сразу стало намного проще жить, и наконец-то можно было сосредоточиться на других вещах — после всех этих нервотрепок нужно было много, много отдыха. Но работа их тоже ждала.       Дазай никогда не видел, чтобы Накаджима курил на работе, поэтому в Агентстве он обыкновенно расслаблялся и не следил за парнем так внимательно и пристально, как делал это, например, дома. Но Ацуши его удивил. Он вернулся с обеденного перерыва, и Осаму невольно подметил запах курева, радуясь, что почувствовал это сразу.       — Ацуши-кун... — он тронул Накаджиму за плечо, провожая его до его стола. — Все хорошо?       Ацуши искренне растерялся, глядя на мужчину и непонимающе хлопая глазами, но быстро собрался, нежно улыбаясь.       — Да, думаю... Да.       Он благодарно накрыл чужую руку своей, ненадолго, буквально на мгновение, и прошел к своему рабочему месту, вновь возвращаясь к написанию отчета, не своего, конечно же — Дазая. Осаму не стал напирать, тем более, это не то место, где можно выпытывать у парня ответы на свои вопросы. К счастью, в конце рабочего дня, когда они вместе спускались по лестнице на первый этаж, направляясь на остановку, Накаджима заговорил, более не чувствуя смущения из-за обилия людей.       — Я... — начал он неловко и тихо, пряча взгляд. — Когда ты опрашивал клиентку сегодня утром... Я ревновал. Прости, я не мог, это просто... было тяжело видеть и слышать. Я не знаю, что мне сделать, какую мысль вложить в свою голову, чтобы прекратить это. В-вот.       Ацуши боялся, вдруг Дазай снова станет причитать о том, что он снова ему не доверяет и опускается до такой низменной мерзкой вещи, как ревность, но мужчина понимал его и его чувства, поэтому ничего не говорил, тонко улыбаясь.       — Чей я, Ацуши? — спросил мужчина, остановившись в пролете, и Накаджима замер напротив него, неловко вжав голову в плечи.       — Э-э... Свой собственный? — неуверенно предположил парень, склонив голову набок. Осаму сделал к нему шаг, накрывая ладонями его щеки.       — А если хорошо подумать?       Ацуши зарумянился, завороженно глядя ему в глаза, боясь даже вздохнуть — ему казалось, он вновь влюблялся в добрый блеск этих нежных красно-карих глаз.       — М-мой? — спросил, алея еще сильнее, и подался вперед, накрывая своими пальцами чужие.       — Конечно, милый, — Дазай коротко поцеловал его в губы и приобнял, утыкаясь носом в его макушку. — Напоминай себе об этом каждый раз, когда сомневаешься. Можешь напомнить даже мне — знаешь, я ведь тоже тот еще собственник. Притяни меня поближе, обними меня покрепче, поцелуй глубже — ты имеешь право на это. Другие — нет.       Осаму погладил его по щеке, нежно коснулся губами губ, сминая их, тихонько чмокая — такая простая ласка была приятной даже для него, и он не отказал себе в том, чтобы почувствовать горечь сигарет в поцелуе. Накаджима наконец улыбался, и Дазай чувствовал невероятное спокойствие, наполняющее сердце нежным теплом — не было ничего светлее его улыбки.       Они, счастливые и умиротворенные, вернулись домой и сбросили пакеты из магазина на кухне — немного вредной еды, фаст-фуда и алкоголя этим вечером не могло помешать. Пара хотела посмотреть фильм, но передумала, включив канал о животных и шутливо комментируя происходящее на экране с заливистым смехом — эта глупая игра была у Дазая любимой, еще в начале их отношений он к ней прибегал, чтобы избавиться от неловкости. Казалось, все было хорошо, голову кружило от сакэ и любви, Осаму задремал у Ацуши на коленях, и пришлось переместиться в спальню.       Но Накаджима вновь закурил.       Дазай разлепил глаза, и первое, за что зацепился его взгляд — струйка дыма, виднеющаяся за стеклом двери на лоджию. Мужчина странно нахмурился, тяжко вздохнул, вскидывая брови, и медленно поднялся, зевая и протирая глаза — как и всегда, оставлять парня в такой момент он не собирался.       — Ацуши? — Накаджима, забравшийся с ногами на кресло, отвел сигарету от лица и посмотрел на возлюбленного из-под прикрытых век, тепло, но немного тоскливо. — Что-то случилось?       Осаму подошел и уселся на широком подлокотнике, приобнимая юношу за плечи. Тот улыбнулся, стряхивая пепел в стеклянную пепельницу на подоконнике.       — Нет, — Ацуши покачал головой, прижимаясь к нему. — Сейчас действительно ничего. Просто... кажется, — он покрутил в руках сигарету, глядя на нее со всех сторон, — это становится привычкой. Черт, а мне поначалу так не нравилось...       Дазай прыснул со смеху и забрал у него сигарету, затягиваясь за компанию. Малоприятное занятие, отравляющее тело и душу, горькое, колючее, рвущее глотку смогом, но такое умиротворяющее, приносящее невероятное облегчение. Он подтянул чужой подбородок, заставил Накаджиму приоткрыть рот и, поймав его заинтересованный взгляд, коснулся губами губ, выдыхая густые клубы дыма в его уста. Ацуши задрожал, прерывисто вдохнул и слился с Осаму в поцелуе, обнимая его за шею, притягивая к себе ближе, теснее, мягко сплетаясь языками — теплая дрожь пробежалась по телу, и мурашки рассыпались по коже рук.       — Вместе провалимся в эту привычку? — спросил Дазай, облизываясь, чмокая еще и еще — эти ненавязчивые нежности были так приятны... — Или мне все-таки стоит хлопать тебя по рукам?       Ацуши усмехнулся, ласково погладил его по щекам, заглядывая в любящие, блестящие тихим счастьем глаза, и произнес:       — Это не то, во что мне хотелось бы тебя утаскивать. Но мне нужно это, чтобы... не сойти с ума. И не свести с ума тебя. — Парень отстранился и потянул Осаму за одежду, чтобы он слез с подлокотника и уселся на его коленях.       — Если ты будешь курить не только тогда, когда тебе хочется сорваться, смысл потеряется, — задумчиво проговорил Дазай, обнимая его за шею свободной рукой, вплетаясь пальцами в неровные пряди на затылке.       — М-м, я знаю...       Накаджима откинулся на спинку кресла, блаженно прикрывая глаза, и вернул себе сигарету, вновь затягиваясь. И вправду, дурная привычка. Из-за способности можно было не волноваться за свое здоровье, но каждая выкуренная сигарета — предотвращенный срыв, придушенные в зародыше ненужные слова, обидные, способные разозлить или причинить боль. Смысл действительно потеряется, если дымом Ацуши станет душить не мысли, а себя — это нужно было прекращать.       — Что мне делать, Дазай? — спросил он, пуская мужчине кольцо дыма в лицо, и тот вновь поцеловал его, ерзая на его бедрах.       — Не знаю, м-м... Хочешь, будем заниматься любовью каждый раз, когда ты почувствуешь, что тебе нужно избавиться от ненужных мыслей? — спросил Осаму хитренько, пока Накаджима тушил бычок.       — Что, совсем каждый? — с сомнением отозвался парень, едва краснея — но так умилительно, Дазай не удержался и легонько погладил его по щеке. — А если в... Агентстве?       — В кладовке.       — А на задании?       — В любом скрытом от чужих глаз переулке.       — А если тебя рядом не будет?       — Позвонишь мне, будешь дрочить и сладко стонать мне в трубку, — вновь парировал мужчина, все сильнее вгоняя Ацуши в краску. Немыслимо, пошло, бессовестно!       — Т-ты дурак! — возмутился юноша, упираясь ладонями в чужую грудь, и Осаму засмеялся, целуя его алые мягкие щеки.       Конечно, Накаджима был готов на все, чтобы предотвратить свою глупость и последующую ссору, но такой способ не казался ему действенным — скорее отсрочивающим неизбежное.       — Ацуши-кун. Мы вместе уже больше года, — Дазай устроился поудобнее, укладывая голову парню на плечо, и прикрыл глаза, лениво выводя кончиком пальца круги на его груди. — Мы столько пережили... Неужели ты думаешь, что после всего, что с нами случилось, я так просто позволю тебе уйти? Не думаю, что смогу обидиться настолько, чтобы отпустить тебя или уйти самому. — Он немного помолчал, чувствуя, как тонкие пальчики его возлюбленного вплетаются в волосы, ерошат, массируют кожу головы, вызывая довольную улыбку и легкую дрожь. — Я люблю тебя, ты же знаешь.       — Я... — Рука Накаджимы дрогнула, но он продолжил гладить Осаму, тяжело вздыхая. — Да. И я тоже люблю тебя. Но мне... Страшно. П-пожалуйста, я...       — Заканчивай с сигаретами, Ацу-чан. И просто будь со мной откровенен.       Это звучало так просто, но в то же время немыслимо сложно — Ацуши ведь и раньше был откровенен, говорил все, как есть, о всех своих печалях и сомнениях, опасениях и тревогах. Обо всем. Дазай понимал его, но в моменты, когда надуманные проблемы пробивали брешь его терпения, случалось страшное, заставляющее чувствовать небывалой силы вину. Накаджима больше не хотел этого. Наверное, лучше с сигаретами, в спокойствии и здравом рассудке, без единой мысли в голове... Или же...       — Я просто как будто... Бегу, — сказал Ацуши неуверенно. — От страха оступиться.       — Не нужно бояться, — Осаму вновь начал гладить его щеки, влюбленно смотреть в его глаза, улыбаясь. — Я поймаю тебя, а если нет — упаду вместе с тобой, и гори оно синим пламенем.       И пусть осыпается пеплом сигарет...       Накаджима чуть не прослезился от таких приторных, чересчур поэтичных речей, но тихо усмехнулся и взял Дазая на руки, целуя его в лоб.       Прошел с ним в комнату, вздернув легкий тюль.       Уложил на постель, крепко и даже как будто отчаянно обнимая со спины.       — Я постараюсь.