Янтарный закат в Балтийском море

Сынчоль стоял у дверей, расставив ноги на ширине плеч и собрав руки в замок. Все, как и было положено личному охраннику единственного сына владельца одной из самых крупных нефтегазовых компаний мира. И если господин Юн, который два месяца назад нанимал Чхве Сынчоля, был вполне серьезным, солидным и деловым человеком, внушающим устрашающее восхищении при одном лишь взгляде на него, то его сын - для тебя просто Джонхан - вызывал совершенно иные чувства. Да, именно эту фразу произнес человек, которого нанялся охранять Чоль. И именно с первых секунд знакомства, с первых впитавших в себя сладчайший душистый мед юношеского голоса, с первого оценивающего сверху вниз лукавого взгляда, с первой одобрительной улыбки, после которой хотелось забыть обо всем кроме ее самой, Сынчоль понял, что эта работка будет посложнее всех предыдущих заданий. Так, собственно, и оказалось, Сынчоль редко ошибается в анализе ситуации. Однако несмотря на заранее предвиденные трудности, Чхве самый последний человек, который хоть как-то мог влиять на ход событий. Единственный, в чьих руках находился пульт управления был Юн Джонхан. И уж он-то наслаждался этим сполна. После первых же трех дней, когда Сынчолю еще не выдалось возможности как следует проявить себя в деле, он отправил письменный отчет отцу о том, что новый охранник его полностью устраивает, поэтому он просит отца отметить испытательный срок как пройденный и платить ему полную стоимость работы. А по окончании первой недели Джонхан написал еще одно письмо отцу, в котором просил его усилить собственную охрану, ссылаясь на то, что ему постоянно приходят угрозы и он слишком боится находиться дома один. И после этого Чхве Сынчолю были просто вынуждены выделить комнату в особняке, так как теперь он работал все двадцать четыре часа в сутки, охраняя Джонхана в его собственном доме. По правде говоря, несмотря на практически утроенную оплату, Чоль не ощущал одного лишь воодушевления. Ему приходилось таскаться по магазинам вместе с господином Юном, который я же говорил, просто Джонхан и обворожительная улыбка, которой действительно невозможно противиться. Чоль присутствовал на всех съемках журналов, на всех интервью, даваемыми Ханом. Разумеется, лицо Чхве хорошенько засветилось на многих передачах и ток-шоу, его имя было упомянуто самим я приказываю называть меня просто Джонханом, если тебе будет так угодно, несмотря на многочисленные просьбы самого охранника. Ах да, как любил говорить сам Джонхан, упоминая о Сынчоле, моего телохранителя. Сынчоль считал себя охранником, а Джонхан подменял это на более изящное слово телохранитель. И похоже, что дело заключалось лишь в том, что Юну просто нравилось произносить это слово по отношению к себе. Ему нравилось, что его тело охраняют, нравилось, что его тело охраняет именно Сынчоль, что он ни разу даже не пытался скрыть. Хотя, если бы он сделал над этим усилие, Чхве был бы ему благодарен. Две недели и Джонхан выходит в открытое наступление. Случайные касания плеча телохранителя смещаются ниже и несут более откровенный характер, встречая протест со стороны Сынчоля и веское я на работе, Джонхан. Но, разумеется, для Юн Джонхана это не звучит в духе сопротивления, он не видит никакого сопротивления и уж тем более не слышит никаких нет. Поэтому улыбается так, что становится очевидным - еще неделя и он добьется своего. На самом деле, случается это намного раньше. Три дня. Сынчоля ломать и мучить для Юна развлечение вперемешку с наслаждением. Нет, это не значит, что тот желает своему телохранителю зла, разумеется, нет. Но ему так сильно нравятся все эти действия, выходящие за рамки дозволенного Сынчолю. Ему так нравится получать удовольствие оттого, что недозволенно. Это слаще всего. Сынчоль же испытывает ужаснейшие чувства, каждое утро открывая глаза в пять утра. Он понимает, что господин Юн за это не погладит его по голове. Более того, он прекрасно понимает и то, что противиться Джонхану у него получается еще хуже, чем делать ему комплименты, всякий раз, когда тот выходит из примерочной. И ведь ему, похоже, начинает нравится проводить с Джонханом время. Он вспоминает, как тот заставляет есть вместе с ним мороженное, поливая три шарика(клубнику, ваниль, манго) шоколадным сиропом, как говорит с ним одними лишь глазами. Конечно, у Чоля нет никакой уверенности в том, что Юн не играет с ним, но, похоже, за месяц этот парень вытесняет собой все прочие мысли, включая львиную долю страха потерять работу навсегда. Сынчоль привык всегда рассчитывать только на себя, действовать холодным умом и заглушать порывы сердца. Но даже если старая ранка закрывается, то при регулярном воздействии на нее раздражителя, снова начинает болезненно пульсировать. То же самое и с эмоциями. Нельзя перестать чувствовать наличие сердца, если оно так часто и сильно бьется в груди. Сынчоль всегда был плох в отрицании того, что является правдой. Но с другой стороны, правда была такова: Джонхану надоест, его отец узнает и Сынчоль лишится работы и больше нигде ее не сможет найти, даже если слишком постарается. Да, что-то было, но это могло бы исчезнуть так же легко, как появилось. А Джонхан тем временем продолжал покупать все больше костюмов, украшений, продолжал менять парфюм каждые два дня, кормить вишенкой на пирожном Сынчоля, улыбаться и быть беззаботным. Быть таким, будто это он настоящий. Но это не настоящий Джонхан. Его пальцы ловко развязывали галстук на шее Чоля, тот, конечно, хмурился, потому что это часть моей формы, я на работе, Джонхан. А Юн сказал расслабиться, потому что на самом деле ему уже давно никто не присылает никаких писем с угрозами, они прекратили поступать ему еще после предыдущего телохранителя, что он не боится и не Сынчолю не стоит. После этого его ловкие пальцы расстегивают две первые пуговицы. Все происходит быстро: Чоль перехватывает его запястья, а Джонхан становится для него Хани, когда губы касаются его губ, когда он разрывает так и не случившийся до конца поцелуй, уводя голову в сторону. Его руки до сих пор сжимают запястья и, скорее всего, Хани больно, но он очень быстро ориентируется и уже целует шею своего телохранителя, позволяя услышать головокружительный аромат своих волос и ощутить их мягкость на ощупь, когда пальцы зарылись в шелковистые пряди. Раньше Сынчоль никогда так быстро не сдавался, но этим вечером он услышал от Хани шоколадно-тягучее Чоли, и он сдался без борьбы. Конечно, он боролся против Хани каждый раз как самый настоящий самурай. Он был один в поле воин, честно старался поставить на место Хани Джонхана, а лучше господина Юна, но и поля вооруженных воинов мало для одного лишь взгляда медового Хани. Кто-то наградил его такими руками и губами. Такими разговорчивыми глазами и улыбающимися губами. Женственными жестами и тихой походкой. Кто-то завернул в праздничную упаковку такой смех, мило раздутые ноздри во время него, расслабляющий тембр голоса, и подарил младенцу Хани в день его рождения. Хани вырос и приумножил все то, что дала природа, что дали родители. Хани умел приумножать все, кроме денег. Сколько бы их не было, он бы, конечно, потратил бы все. Но об этом не думается, когда его бедра на твоих коленях. Об этом не думается совершенно, когда его руки кормят тебя виноградом. Не думается ни о чем кроме Хани, когда за окном рассвет. Но нападение случается. И Хани идет этот отработанный перед зеркалом испуг, идет упасть на пол от картинного удара, идет искать взглядом Чоли и кричать с закрытым ртом. Этот актер. Этот безупречный актер Юн Джонхан. Сынчоль не теряется, он мастер своей работы, его не просто так взяли на эту должность. Обезвредить троих в масках ему не стоит ничего, они подготовлены слишком плохо по сравнению с ним. Он выглядит супер героически в глазах Джонхана, которого парень поднимает на ноги и отвязывает руки, оставившие красный след на запястьях. Но все-таки актер Хани лучше, чем режиссер и сценарист. А разыгранная постановка только для того, чтобы он смог почувствовать себя в опасности, прожить ее и быть спасенным сильными руками Сынчоля, чтобы влюбиться в него еще больше. Чтобы хоть раз сыграть без повторов, с первого дубля, на "раз". И Чоль понимает, что он просто уже не может говорить Хани "нет". Хани нельзя говорить это отвратительное слово, ему нельзя запрещать, невозможно. Можно лишь делать то, что он хочет и наслаждаться его лучистым счастьем от согласия. От счастья Хани будет хорошо всем, кого коснуться лучи его счастья. Ведь Джонхан тот человек, который действительно может сделать приятно как никто другой. И Сынчоль спасает его еще несколько раз, потому что не спасти не может. Он знает, что это просто игры, которые так сильно нравятся телу, которое он охраняет, он же все-таки телохранитель. Два месяца подходили к концу. Сынчоль стоял у дверей, расставив ноги на ширине плеч и собрав руки в замок. Все, как и было положено личному охраннику единственного сына владельца одной из самых крупных нефтегазовых компаний мира. А Хани попивал из стакана шампанское. Ему никогда много было не нужно, потому что пьянел он быстро и становился еще веселее и романтичнее. В такие моменты Сынчолю было просто необходимо быть настороже за двоих. Кому как не ему было известно о том, что беда приходит именно в те моменты, когда ты расслаблен и ее не ждешь. - Чоли, я решил, - щеки Джонхана уже порозовели, а голос стал протяжнее, он словно не говорил, а пел. Чоль повернул к нему голову, но позицию не потерял. - О чем ты? - Мы сбежим с тобой. Сбежим от моего отца, от богатства и роскоши. Будем жить в какой-нибудь провинциальной деревне в Англии, сменим имена и забудем обо всем. Чтобы Джонхан променял свои миллиарды, которые крутятся у его ног, на домик в провинции? Чтобы Джонхан добровольно отказался от шума мегаполисов и привык к деревне в глуши? Чтобы Джонхан сел учить язык и пошел куда-то работать? Конечно, на подсознательном уровне Юн и сам в это не верил, насколько бы он пьяным не был, но ему очень хотелось именно в это мгновение поверить в сказанное. Более того, Сынчоль уверен, что Хани успел себе это уже представить, успел вообразить, что это уже случилось с ними сейчас. Возразить на это он ничего не мог. - Почему ты молчишь, Чоли? Почему ты до сих пор стоишь у двери? - Потому что я работаю, Джонхан, - вслух всегда он Джонхан, но на языке еще чаще Хани. - Я ответственно отношусь к своей работе. - Ты плохо выполняешь свою работу, - Хан мило засмеялся. Он осушил второй бокал и лежал поперек кресла. Его обнаженные по щиколотку ноги могли кого угодно свести с ума, Чоль старался на них не смотреть, но это не помогало, он уже был сведен с ума Джоханом. Было поздно что-то предпринимать против этого. - Ты слишком долго не касался тела, которое охраняешь, - и засмеялся еще заманчивее, еще кокетливее. Посмотрел еще с большей долей заигрывания. Его щеки слишком порозовели. - Думаю, тебе пора лечь спать, час поздний. - А ты будешь охранять мой сон? - Как всегда, Джонхан. - Но ты еще ничего не ответил мне. Куда ты меня увезешь? - Куда захочешь, но только после того, как ты выспишься. - Так не пойдет, - он запутывается в своих ногах, когда ступни касаются мягкого ворса. Чоль подрывается с места, протягивая ему руки, чтобы тот не упал, но не успевает, расстояние между ними изначально было слишком велико, чтобы он успел, и парень падает на ковер, хихикая. Он хватается за руки телохранителя, утягивая на себя. - Так не пойдет, господин телоохронятель. Сегодня я хочу, чтобы ты укачал меня на своих руках, - и это не самая страшная прихоть пьяного Джонхана, потому что он и так слишком скоро уснет сам. Но тем не менее Сынчоль снимает с него, хихикающего, одежду и старательно качает его на руках, пока тот не уснет, даже после качает просто потому что ему нравится держать его на руках, просто потому что Чоль в слишком хорошей форме, просто потому что держать жизнь человека, который тебе нравится, есть особый символизм. Много чего есть в том, чтобы накрыть эту жизнь одеялом и уложить на мягкие подушки и матрасы. Преступление лишить Джонхана всех предметов роскоши, это просто невозможно. Невозможно поступить как-то иначе. Конечно, это все здорово, но что делать Чхве Сынчолю, всего лишь телохранителю?