Янтарный закат в Балтийском море

Хансоль почувствовал за своей спиной Сынгвана. Он аккуратно лег с другого края, накрывшись своим одеялом. Вернон думал, что он, проигнорировав это, вернется ко сну, но сон больше не пришел и ему пришлось повернуться. Сынгван лежал к нему спиной. Его обнаженное плечо медленно вздымалось, Хансоль видел слегка выпирающие позвонки и слышал аромат шампуня. Его тело сейчас, должно быть, очень мягкое и нежное, свежее после ванной. О да, это определенно не только аромат шампуня, но и еще аромат масел, которые Сынгван любит втирать в свою кожу. Ему нравится приятно пахнуть, ему нравится собственная чувствительность кожи после горячей ванны, ему нравится ложиться спать свежим больше, чем свежим выходить из дома. Хансоль касается двумя подушечками пальцев его предплечья, слабо улыбаясь. Сынгван никак не реагирует, возможно, просто решив притвориться спящим. Вернон двигается к нему ближе, укладывая полностью всю ладонь на плечо. - Привет, - тихо произносит он. От Хансоля не скрывается то, как буквально на пару секунд дыхание Сынгвана сбивается - он не дышит. После, видимо, осознав это, берет себя в руки, но уж понимает, что выдал себя. - Привет, - рука Вернона продолжает поглаживать нежное плечо Сынгвана. - Давно не виделись, да? - Бу ничего не отвечает. Тогда Хансоль отпускает его плечо и просто смотрит в затылок Сынгвана. - Ты совсем не скучаешь по мне? - В голосе эта его улыбочка. Чисто хансолева улыбочка, с которой он так часто говорит. Улыбка, которую можно принять за все, что угодно. За все, на что хватит фантазии или за то, что захочется. Улыбка - насмешка, улыбка - просящая прощение, улыбка - "не сердись на меня", улыбка - "это ведь было смешно, согласись", и еще прочие значения, которые в себе это простое действие может содержать. - Хансоль, ты режешь меня без ножа, - тихо выдыхает Сынгван. И этот выдох - выдох сдавшегося человека. Против Хансоля ставить Сынгвана, сразу ясен исход, сразу ясен проигравший. Сынгван, даже если и пытается противостоять ему, выставляет себя в своих глазах посмешищем. Потом стыдно перед собой и скверно. А Хансоль все улыбается. И Сынгван представляет, как за его спиной длинные реснички отбрасывают тени на впалые щеки. Представляет эту самую улыбочку - издевается над ним, мучает его. Представляет эти десять пальцев, которые отличаются от пальцев всех прочих лишь тем, что способны из ничего делать все одними лишь подушечками, что еле касаясь проходятся по плечу. Представляет эти глаза, в которые смотреть - забыть о том, что Хансоль, вообще-то, мудак. Ох, нет. Сынгван закрывает глаза. Он даже не может подумать о том, что Вернон мудак. Ну какой он мудак? О нет, нет, конечно, нет. Хансоль не мудак. Хансоль просто обаятельный, просто у него слишком притягательная мимика и жесты. Это слишком просто спутать с тем, что он мудак. Но в его глаза лучше не смотреть. Все это за его спиной. Весь Хансоль за его спиной. Не по частям - руки, глаза, губы, ресницы, а весь. Весь Хансоль, который может(просто Сынгвану этого очень хотелось бы) взять вот так просто и обнять с спины. Но так же он может ничего не сделать. И непонятно, чего больше из этого боится Сынгван. - Ты весь дрожишь, - по-прежнему тихий голос Хансоля. Теперь уже рядом с ухом. - Ты это только что придумал, я не дрожу, - поддавшись эмоциям, Бу разворачивается к Солю и их взгляды встречаются. - Я не дрожал, - зачем-то повторяет Гван. Зачем? Он уже встретился взглядами с Хансолем. Он уже проиграл. И ему заранее стыдно за все произнесенное им ранее. Неважно, сколько он будет думать и прорабатывать в голове слова, которые хочет сказать Хансолю. Неважно, как долго он будет искать нужную форму и подходящую интонацию, ведь в конечном итоге он все равно скажет некрасиво. Скажет глупо, жалко и недостойно. Ох, Сынгвану всегда хотелось говорить достойно и выглядеть соответственно, но получалось воплощать это в жизнь крайне редко. - Я знаю. Я сказал это специально, - Вернон, голова которого покоится на подушке - это очень красиво для Сынгвана. Это очень красиво для многих, но в данный момент это видит лишь Бу. Он сдается. - Я знаю, - и закрывает глаза, шумно вздыхая и слишком шумно сглатывая скопившуюся во рту слюну. Он краснеет за это. О, это так похоже на Сынгвана - краснеть за каждый неправильный взмах ресниц, за каждый некрасивый вздох, за каждый лишний жест. - Ну тогда в чем проблема, моя милая булочка? - Бу снова делает глупость. Он садится слишком шумно и слишком резко, проигрывая на этот раз самому себе, потому что поддается эмоциям. Он все вспоминает, он все вспоминает слишком ярко и ничего не может с этим поделать. - Я все знаю, Хансоль. - Ты знаешь намного больше, чем я, булочка. - Хансоль, - теперь уже он смотрит в глаза Хансоля. И он перестает улыбаться. Он понимает то, о чем говорит Бу. И теперь больно уже становится Солю. Его боль не такая очевидная, как боль Гвана. Эта боль слишком сложная для понимания самого Соля. Он поджимает губу, бесшумно присаживаясь на кровать и отводя взгляд в сторону. - Я люблю только тебя, - говорит он. И это действительно правда. Да. Это правда. Но от этого легче не становится. Не становится легче никому от таких трепетных поглаживаний предплечий Сынгвана. Не становится легче и от поцелуя в плечо. Гван не спрашивает зачем Соль это сделал снова. Не спрашивает, сделает ли он так еще раз(Гван уверен в этом). Просто почему-то все эти три дня он сам приходил в постель Вернона. Он спал с ним на одной кровати и впитывал в себя любые поглаживания, виня себя за то удовольствие, которое получал от этих пальцев и ладоней. Виня себя в полном отсутствии ненависти хоть к какой-нибудь части Вернона. - Я клянусь тебе, что этого больше никогда не повторится. Поклянусь тебе чем угодно, - он это уже говорил. Он говорит это уже в третий раз. Он скажет в четвертый и пятый. От одних этих мыслей в груди Гвана появляется давящая боль. От мыслей, что Сынгван простит все. Ему бы очень хотелось знать, существует ли в этом мире еще один такой Сынгван, возможно, он, конечно, Саймон, возможно, Ганс или Михаил, который все прощает своему Хансолю, который, скорее всего, может оказаться даже Вероникой, возможно, Джексоном или все-таки какой-нибудь Тихиро. Неважно, как их зовут, сколько им лет, в какой стране они живут, как они выглядят, важно лишь их состояние. Состояние, которым наделены они, Сынгван и Хансоль. И если бы в этом мире были еще одни они, то Бу уверен, ему бы стало легче. Хотя это, наверно, и глупо. - Хансоль, не клянись мне, - руки Вернона оплетают его и утягивают обратно на кровать, прижимая к себе. Сынгван не сопротивляется. Он внезапно чувствует усталость и такое нехарактерное для себя желание - пустить все на самотек. С Верноном иногда надо так. - Я буду клясться, потому что это действительно в последний раз. - Ты не знаешь, чего хочешь, Хансоль. - Я точно знаю, что хочу быть с тобой, - Сынгван верит ему. Верит, потому что это действительно правда. Но только так и хочется озвучить самый главный вопрос: "Тогда почему, Хансоль?" И Бу никогда в жизни этот вопрос не озвучит. Он никогда не помешает Хансолю делать это. Он никогда не посмеет помешать ему ни в чем. - Хансоль, просто скажи мне, я считаю, что заслуживаю это знать. Сколько раз вы спали и был ли еще кто-то в промежутке между тем разом, о котором я знаю? - Ты не должен этого знать, булочка. Ты достоин большего, чем знать об этой всей грязи, - Бу игнорирует то, как сильно ему начинает щипать глаза и еще раз повторяет: - Хансоль, скажи мне, если ты хотя бы немного ценишь то, что я сейчас лежу с тобой и никуда не ухожу, - он блефует. Сынгван не ушел бы отсюда никуда в любом случае. Если с ними что-то и случится, то будет это точно по инициативе Вернона. Хансоль это тоже прекрасно понимает. Он целует Гвана в висок. - У меня больше никого не было кроме него. - Сколько раз? - Три, - Хансоль, конечно же, врет. Был еще кто-то. Точно был, Сынгван знает это наверняка. Просто Вернону почему-то обязательно надо изменять. Ему почему-то обязательно надо пробовать кого-то нового. Ему непременно нужно периодически выпивать и немного реже покуривать травку с какими-то там сомнительными приятелями, с которыми Бу тот не знакомит. Ему необходимо что-то терять, необходимо неважно каким образом создавать вокруг Сынгвана самую настоящую воронку боли. И ему просто необходим кто-то рядом. Как маяк. Чтобы он приходил к этому маяку ночевать, чтобы этот маяк указывал ему свет из той тьмы, где обязательно окажется Вернон. Вернон всегда во тьме, неважно какое время суток, тьма родилась вместе с Верноном, она внутри и вокруг его. Поэтому необходим тот самый маяк, что разгонит хотя бы на короткий момент эту тьму. Он нужен, чтобы Хансоль так же продолжал пробовать все и всех, продолжал точно так же совершать ужаснейшие ошибки, продолжал мараться, но все-таки у него было одно единственное постоянное место. Сынгван - это место. - Три, - тихо повторяет Бу. - Я люблю только тебя, моя булочка, - и это, что так сильно хочет слышать Сынгван. Вернон снова угадывает его. Ох, эта въевшаяся привычка Бу в своей голове называть Соля Верноном. Тем самым именем, которым он представляется тем, с кем собирается изменить Гвану. Он представляет обаятельного Хансоля, который откуда-то так хорошо умеет своими руками расположить к себе, проникнуться, очаровать. Ох эти его руки. Эти его растерянные и трогательные глаза. Эти его губы с этой его улыбочкой. Сынгван действительно понимает намного больше, чем это может показаться. Намного больше, чем думает сам Бу. Он ведь так привык себя недооценивать. Но он понимает Хансоля слишком хорошо, чтобы сказать ему в лицо "ты меня не любишь, иначе зачем ты постоянно изменяешь мне". Здесь все намного глубже, а Сынгван, к сожалению, привык относится ко всему с пониманием. Ему, конечно, это его проклятое понимание уже поперек горла. - Я тоже люблю только тебя, - и это даже больше, чем правда. И это даже больнее, чем жрать стекло. Кажется, Сынгван уже сожрал его слишком много, и его внутренние раны будут кровоточить вечно. Хансоль прижимается щекой к его виску, руки ослабевают хватку. Это выглядит так, будто он действительно сомневался в том, что Сынгван его простит. Будто он по-настоящему боялся, что Бу уйдет. Просто есть такие вещи, о которых точно знаешь. Например, что небо над тобой, а земля под. Например, что если ты не будешь дышать - умрешь, что огонь тебя обязательно обожжет, если ты не будешь осторожен. Это совсем не значит, что Хансолю было не жаль, что он изменяет из-за нелюбви. Он правда любит Сынгвана. Ему не все равно на Сынгвана. Он любит эти мягкие ладошки, любит эти мягкие щечки, он любит всего мягкого Сынгвана, любит его за милые драмы в его голове, любит за понимание, за не вмешательство, за свет. Ох, его так и тянет на этот свет. Он не думает о том, что сам выглядит как мотылек, путающий свой свет с чужим. Поэтому летит не туда и ночует не там. Поэтому не с тем. Но любит только один свет, просто... иногда словно хочется любить еще какой-то свет, или же не обязательно любить, просто хочется быть в этом всем свету нескольких людей одновременно. И всякий раз ему не особо хочется, чтобы Гван знал об этом, но уверен, что Бу все равно будет об этом знать. У него и интуиция и повышенная чувствительность и все-все то, что и нравится и не очень. У Хансоля так всегда. Ему и нравится, и не очень. Поэтому ему слишком тяжело разбираться во многих вещах и искать к ним единственный ответ. У него всегда много вариантов ответов на один вопрос. Но он думает, верит, уверен в том, что любит Сынгвана. Он хочет возвращаться к нему, и он обязательно проебется по пути, он обязательно проебется после и во время. Он проебется. Он всегда проебется. Он думает, что сделает все в лучшем виде, а на деле выходит премерзко. Он думает, что все выйдет через жопу, а выходит вполне сносно. Он уже не помнит, что думал, когда входил в чужое тело, не очень помнит свои мысли и сейчас, кажется, жалеет. Возможно, не очень, но ему точно не хочется, чтобы Сынгван плакал, а он точно будет плакать. Хотя, если подумать, то ему, возможно, не так сильно страшна нервная система Бу, собственно, как и своя. Он зацеловывает медленными поцелуями щеки, скулы, лоб, виски, подбородок, челюсти, шею, ключицы и предплечья, уже перебравшись на тело мирно лежащего Гвана. Нет, это не извинения, просто с недавних пор Хансолю, кажется, по-настоящему нравится целовать. Он искренне получает удовольствие от прикосновений к коже Бу. Его кожа - лучшая кожа, которой Соль касался. Это точно правда, это совершенно уверенная правда. Соль гладит его волосы, зарываясь в них пальцами и заглядывает в глаза Гвана, которые даже не слезятся. Вернон помнит, как раньше Сынгван заходился собственными слезами, синел от нехватки кислорода, давился кашлем, заламывал руки, обнимал себя и долго-долго безутешно рыдал. Как не хотел видеть Вернона, как убегал от него, как высказывал такие красивые слова, но переполненные болью. Теперь Бу страдает в себе, не выпуская ни одного обидного слова в адрес Хансоля. Он, разумеется, не привык. Разумеется, ему еще больнее, чем раньше, но просто теперь... Вернон научил его скрывать и так очевидное. А Сынгван научил Вернона в прикосновениях порой быть более чувственным. Научил хотеть быть таким, научил наслаждаться от собственных эмоций и от чужих реакций на эти эмоции. Он протянул от своего сердца эти небольшие ниточки, что ведут Соля к людям. Научил касаться по-разному. Его руки - его оружия. Гван обвивает свои руки вокруг его шеи и целует в губы, которых так долго избегал Соль. Возможно, потому и избегал, что хотел получить это от самого Бу. Эти губы уже не новое, уже исследованное, но по ним как никогда приятно проходиться языком, они словно после каждых новых губ становятся слаще и мягче. Они приобретают все больше ценности. Поэтому Соль так охотно ныряет в эти поцелуи с головой, так охотно обнимает тело Гвана. Все делает с любовью и отдачей. Ему, кажется, нравится, что в нем есть такая отдача, ему нравится чувствовать себя так, когда он тоже что-то отдает. Он отдает себя Сынгвану, который очень сильно хочет его получить. Хочет получить Хансоля, а Хансоль берет и отдает себя всего. Сейчас он только для Бу. И он знает, как сильно переполняют грудь милой булочки и боль, и счастье. Это его Хансоль - боль и счастье. И эти слова звучат по-другому: - Я люблю тебя, - они становятся еще весомее, еще искреннее и правдивее после каждой измены. Сейчас эти слова как никогда правдивы. Сынгван верит им еще больше, чем прошлым. И он так хочет Хансоля, и он так не хочет самого себя. Он так сильно хочет раствориться в Соле и больше не существовать. Он чувствует себя неполноценным и ненужным. Он знает, что Вернон любит его всегда недостаточно и никогда не полюбит его по-настоящему. И эта любовь, разделенная неравномерно, разделенная тридцать на семьдесят процентов, она, разумеется, тоже делает больно. И губы, спускающиеся ниже - это тоже, конечно же, дико больно. Больно, что они знают тебя всего. Больно, что они знают все те слова, которые тебе нужны. Эти губы. - Моя булочка, - сказать это специально в то время, когда язык проникнет во впадинку пупка - запретный прием. Но все, что запретно - это со стопроцентной вероятностью и сделает Вернон. И никуда Сынгвану не деться. Лежать на этой кровати и на тридцать-двадцать минут забывать о том, что человек, делающий настолько приятно, делает настолько же больно.